Кончив свою речь, он направился к двери председательского кабинета, не дожидаясь выхода первого посетителя, приветливо улыбнулся и перешагнул порог. Трое оставшихся даже рты открыли, переглянулись, остались смирно ждать.
Вскоре из кабинета вышел первый посетитель, небрежно помахал портфелем, прищурив близорукие глаза, осмотрелся, увидел Савку Мгди, поманил его к себе.
— Уважаемый товарищ, мне нужна подвода. Я уполномоченный. Приехал по важному вопросу. Должен срочно объехать поля.
Мгди стал объяснять, что в колхозе всего одна выездная лошадь, что даже сам председатель пешком ходит.
— Кони очень исхудали, не запрягаем, пасутся сейчас. Беда, эккей, — с сожалением сказал он.
— Вот мы вам поможем вырастить первосортный корм, тогда лошадей в упряжке не удержите. А пока будьте добры выполнить то, что написано здесь. — Он прочитал вслух: — «Обеспечить подводой». — Вынул начатую пачку папирос. — Самосадом на меня не чади, уважаемый колхозник. Нам нечего дрянью пачкаться.
Мгди спрятал трубку в карман штанов, закурил папиросу.
Еще с полчаса уполномоченные клянчили у Салмина выездную лошадь.
— А если подвезти вас всех на одной подводе? — спросил Салмин, недовольно морщась.
— О нет, у нас разные командировки, мы из разных учреждений, — ни за что не соглашались уполномоченные.
Поневоле Салмину пришлось распорядиться. И Савка Мгди, людям на смех, отвез в поле всех по очереди, одного за другим.
Разворачивая лошадь, он пробормотал, отплевываясь:
— Мужчины в самом соку, а слоняются без дела, эккей, сидели бы лучше в своих конторах да бумажки писали, — может, какая польза была бы. — Старик посмотрел из-под ладони на восток. — Еще небось будут требовать, чтоб их накормили. — Он тронул лошадь. — Но-о-о! Поехали скорей, пока не надумали еще куда прокатиться. Эккей!
Уполномоченные тем временем измерили участок вдоль и поперек, что-то записали в блокноты, с помощью «специалиста» разыскали несколько тощих растений, удивленно разглядывали.
— Вот сегодня я провел общенародное важное мероприятие, — обрадованно проговорил Иван Никодимыч и, надев очки, записал в своем блокноте: «Был на клеверном участке и дал агротехуказы». Другой заглянул ему через плечо и засмеялся.
— Мы же не на клеверном поле, а на посевах люцерны, товарищ Яшмейкин.
— Прошу не вмешиваться в мои дела! — отмахнулся Никодимыч. — Жарко, товарищи. Мне помнится, где-то тут речка есть.
— Идея. Пойдемте искупаемся!
— Плодотворная идея, — подхватили все.
— Ай да Никодимыч, настоящий идеолог!
Подозвав одного из мальчиков, половших люцерну, они попросили проводить их к месту поглубже. Мальчик хотел показать им издалека, но те не согласились, заставили его проводить, еще напомнили, что они ответственные уполномоченные, а не рядовые колхозники. Мальчик не сумел отбиться. Иван Никодимыч положил ему на плечо свою кожанку.
— Чему только вас учат в школе? Дядя весь запарился, а ты сам не догадаешься помочь…
Ребятишки, глядя им вслед, переглянулись, а один обратился к учительнице:
— И нам можно искупаться?
Учительница, не успела ответить, как рядом раздался звонкий голосок:
— Ты же не уполномоченный! Тебе нельзя купаться в рабочее время.
На стол, покрытый зеленым сукном, упал пучок солнечных лучей. Сквозь открытую форточку доносился шепот берез.
Наступал вечер. «Скоро должны подойти товарищи, а я, сколько ни думал, решения не нашел», — сказал себе Салмин, вышел из-за стола, подтянул ремень, открыл дверь в контору: там была одна Анна Трофимова, работавшая учетчицей.
— Анна, приду скоро…
Он почему-то снял картуз, снова надел — от смущения, что ли, потом направился к выходу.
Анна переложила с места на место лежавшие на столе бумаги.
— Ванюш пусть идет на ферму, — сказал Салмин с порога.
— Передам, — послышался в ответ ласковый, тихий голос.
Анна подошла к окну и, глядя вслед Салмину, задумалась: «Совсем высох наш Ефрем Васильевич, много больно легло на его плечи». Анна вспомнила, что ей сказал Салмин три-четыре дня назад, по дороге в Буинск. «Утром встаю, сказал, вечером ложусь — и все один, как медведь». «Почему я его тогда оборвала? И он мне ни одним плохим словом не ответил, только голову склонил и до самой деревни больше ни слова. Ведь так и есть на самом деле. Я здесь при чем, почему разозлилась? Ума не приложу».
Анна отошла от окна, стала думать о том, что жена Салмина давно умерла, а ее самое бросил Еким, тоже осталась одна с дочерью. Слезы выступили на глаза, и она ушла за печку, стала вытирать их уголком платка. Много ли времени прошло, мало ли — она и не заметила, как вошел Салмин. В руках у него телеграмма. Он огляделся:
— Анна, где ты? Телеграмма пришла.
Анна наспех посуше вытерла глаза, вышла, но веки покраснели, и Салмин, взглянув на нее, удивился:
— Анна, что с тобой? Только что все хорошо было…
— Другой раз женщине и поплакать приходится, — усмехнулась Анна и призналась: — От обиды на Екима все. Да и не только оттого… — И, посмотрев в глаза Салмину, сказала: — А еще стыжусь, что вам нагрубила, когда из Буинска ехали.
— Ты передо мной ни в чем не виновата.
