Шведские спички полностью

На ули­це все еще тол­ко­ва­ли о бу­ду­щем Оли­вье. Гас­ту­не за­пус­кал ко­рич­не­вые от ни­ко­ти­на паль­цы в свои ко­рот­кие чер­ные с про­се­дью усы и про­ро­чил Оли­вье пре­бы­ва­ние в при­юте об­ще­ст­вен­но­го при­зре­ния или в во­ен­ной шко­ле «Де­ти Ар­мии», а то и ко­вар­но на­ме­кал на си­рот­ский дом или да­же на дет­скую ис­пра­ви­тель­ную тюрь­му. В срав­не­нии со всем этим раз­го­во­ры Аль­бер­ти­ны Хак о его дя­де (у ко­то­ро­го не­пло­хое ме­сто под солн­цем, да, по-ви­ди­мо­му, он еще и не очень злой че­ло­век) ка­за­лись бо­лее ро­ман­тич­ны­ми и жиз­не­ра­до­ст­ны­ми, так что сие при­бе­жи­ще вы­гля­де­ло бо­лее при­ем­ле­мым. И ма­дам Па­па то­же изо­бра­жа­ла идил­лию, рас­пи­сы­вая, как де­душ­ка и ба­буш­ка из де­рев­ни Сог в де­пар­та­мен­те Верх­ней Луа­ры обу­ют ре­бен­ка в чер­ные ка­лош­ки.

Па­па­ша Бу­гра, ворч­ли­вый го­ро­жа­нин, скло­нял­ся имен­но к это­му ва­ри­ан­ту. Как-то ве­че­ром, ко­гда маль­чик при­нес ему со­б­ран­ные в му­сор­ном ящи­ке од­но­го рес­то­ра­на лом­ти хле­ба для кро­ли­ков и мор­ских сви­нок, Бу­гра за­те­ял дол­гий раз­го­вор о сель­ских ра­до­стях. Оли­вье на­чал ему рас­ска­зы­вать о сво­их род­ных со сто­ро­ны от­ца, то не­мно­гое, что о них слы­шал.

Оли­вье не знал сво­его де­душ­ку — куз­не­ца, ко­то­рый са­мо­стоя­тель­но нау­чил­ся чи­тать и стал в се­ле че­ло­ве­ком, все­ми ува­жае­мым. О ба­буш­ке он то­же со­хра­нил весь­ма жал­кие вос­по­ми­на­ния — пом­нил глав­ным об­ра­зом ее пе­ред­ник из сит­ца в крас­ных и бе­лых клет­ках, ко­то­рый она на­де­ва­ла в тот един­ст­вен­ный раз, ко­гда они сви­де­лись. Маль­чи­ку бы­ло то­гда не боль­ше че­ты­рех лет. Его отец Пьер Ша­то­неф, кра­си­вый муж­чи­на с ма­то­вой ко­жей ли­ца и за­че­сан­ны­ми на­зад во­ло­са­ми, гор­де­ли­во но­сив­ший свои за­ви­тые щип­ца­ми и сма­зан­ные по­ма­дой си­не­ва­то-чер­ные усы, был то­гда еще жив. Он был ра­нен на вой­не, к то­му же по­пал «под газ» (это вы­ра­же­ние бы­ло не­яс­но ре­бен­ку), силь­но хро­мал, и ему бы­ло не­лег­ко вы­брать­ся на Ли­он­ский во­кзал, что­бы встре­тить там ба­буш­ку. А она по­па­ла в Па­риж в пер­вый раз, впро­чем, и в по­след­ний. Ста­руш­ка бы­ла в кре­сть­ян­ском чеп­це из кру­жев го­ро­да Пюи, с ли­ло­вой лен­той, при­ко­ло­той бу­лав­кой с чер­ным ага­том, две се­дые ко­сич­ки спус­ка­лись ей на уши. Ко­жа ее уг­ло­ва­то­го ли­ца от­ли­ва­ла жел­тиз­ной, как ста­рый пер­га­мент, а прон­зи­тель­ный взгляд су­ро­вых го­лу­бых глаз от­нюдь не ка­зал­ся неж­ным. Ба­буш­ка, жи­тель­ни­ца гор­но­го рай­она, но­си­ла, как все де­ре­вен­ские ста­ру­хи, чер­ную оде­ж­ду и при­хра­мы­ва­ла в сво­их но­вых бо­тин­ках, ибо при­вык­ла хо­дить в де­ре­вян­ных са­бо. Прие­хав, она сра­зу ка­те­го­ри­че­ски зая­ви­ла, что Па­риж — это стра­на ди­ка­рей, и но­ги ее тут боль­ше не бу­дет, при­чем это бы­ло ска­за­но на­по­ло­ви­ну по-го­род­ско­му, на­по­ло­ви­ну на ко­ло­рит­ном ме­ст­ном диа­лек­те.

Как толь­ко ре­бе­нок уви­дел ее вни­зу на ули­це, под ру­ку с от­цом, он так стре­ми­тель­но пом­чал­ся вниз, что упал, по­ра­нил се­бе как раз по­се­ред­ке верх­нюю гу­бу, от­че­го впо­след­ст­вии ос­тал­ся лег­кий шрам, и сло­мал один из мо­лоч­ных зу­бов. При­шлось его уте­шать, вес­ти в ап­те­ку, да­вать ле­кар­ст­во, и все эти не­при­ят­но­сти пре­вы­си­ли ра­дость, ко­то­рую он пред­вку­шал от встре­чи с «ба­бу­сей». Маль­чик так и не ус­пел по­лу­чше уз­нать ее — в тот же ве­чер она уе­ха­ла к сво­ей до­че­ри — же­не дя­ди с Се­ве­ра. Но с тех пор два или три раза в год, а 1 ян­ва­ря и 15 ав­гу­ста, в день свя­той Ма­рии, уж не­пре­мен­но, Оли­вье усерд­но стро­чил ей пись­ма и, сле­дуя со­ве­там стар­ших, мо­но­тон­но рас­спра­ши­вал ба­буш­ку о ее здо­ро­вье, о здо­ро­вье «де­ду­си», рас­ска­зы­вал о по­го­де и за­кан­чи­вал: «Вас креп­ко-креп­ко це­лу­ет лю­бя­щий вас и час­то вас вспо­ми­наю­щий внук Оли­вье».