Я бросилась к гладильщице. Дверь на улицу была распахнута настежь, чтобы впустить хоть немного свежего воздуха. Ассунтина, которая пошла в том году в школу, хотя занятия из-за пневмонии посещала нечасто, сидела на ступеньке, на самом сквозняке, замотав, однако, голову красным шарфом, и натужно выводила в тетради свои черточки да крючочки. И надрывно кашляла.
В этот момент на меня будто озарение снизошло: я сразу вспомнила слова, которые слышала от жены инженера Карреры. «Ты у меня худющая стала, будто индийский факир», – говорила она, стягивая с Клары через голову шерстяную кофточку перед купанием, и щекотала ей живот. Клара чихала. «Вот видишь! Знаешь, что я тебе скажу? В конце месяца, школа там или не школа, поедем к бабушке. Морским воздухом нужно подышать, он пойдет тебе на пользу».
Так, значит, он и Ассунтине на пользу пойдет! Не медля ни минуты, чтобы не дай бог не передумать, я выпалила: «Я завтра на несколько дней еду в П. Хочешь со мной?» Монашки, конечно, не станут возражать: они ведь сами предложили приютить двоих. А билет на ребенка стоил вполовину меньше.
Зита не знала, как выразить мне свою благодарность – за уборку и за приглашение дочери. Обе они тоже никогда не ездили в поезде и не видели моря. Матери, конечно, хотелось поехать с нами – это я прочла по глазам. Но работа – разве ж ее бросишь? Упустишь заказ – потеряешь клиента. И потом, кто тогда вымоет лестницу в парадной? Хозяйка готова была закрыть глаза, если меня время от времени кто-нибудь подменял, но, найди она хоть один грязный след на мраморных ступенях, хоть одну крошечную паутинку на лестничной площадке… О последствиях я даже думать не смела.
Да и потом, билет на поезд… Зита понимала, что не может просить меня заплатить еще и за нее, а не только за дочь.
Со слезами счастья на глазах она собрала скудные пожитки Ассунтины, которые сложила в наволочку – соломенной корзинки вроде моей у них не было. Пальто с бархатными лацканами Зита надеть не разрешила – испортит же! – но отдала свою теплую шаль, чтобы в поездке дочь не привлекала лишних взглядов. Она также предусмотрительно завернула нам с собой немного хлеба и гороховой толкушки с луком, чтобы поесть в поезде: в конце концов, ехать нам предстояло больше пяти часов, а я о потребностях желудка как-то не подумала.
В понедельник мы вышли из дома в восемь утра, чтобы быть на вокзале за полчаса до отбытия поезда, и все равно едва нашли местечко на деревянной скамье вагона третьего класса, уже почти до отказа забитого едущими на работу людьми. «А мы вот отдыхать, – с гордостью подумала я, – как самые настоящие синьоры». Интересно, могла ли бабушка хотя бы в самых сокровенных мечтах осмелиться пожелать или даже просто вообразить нечто подобное?
В ожидании отправления я поставила сумку на скамью, чтобы не упустить место, и выглянула в окно, решив понаблюдать за последними запоздалыми путешественниками, спешащими к своим вагонам. И среди них с изумлением узнала Филомену и ее мужа, одетых как знатные синьоры – она была еще и в огромной шляпе, – а за ними шел носильщик с двумя большими, тяжелыми, явно новехонькими чемоданами. Куда это они? Я заметила, как они непринужденно поднялись в вагон первого класса. Филомена, конечно, всегда любила роскошь и завидовала богатым, которые могут себе ее позволить. Но возможно ли, чтобы она потратила все свои деньги на этот маскарад? Впрочем, это теперь не моего ума дело. Равно как и ее совершенно не касается, с чего бы я решила устроить себе небольшой отпуск у моря.
Но вот начальник вокзала поднял жезл, и локомотив протяжно свистнул. Я снова села. Когда поезд, сбросив пар, тронулся, Ассунтина крепко сжала мою руку. С тех пор как мать разбудила ее утром, она не проронила ни звука. И не плакала, прощаясь: сосредоточенно делала вид, что в последний раз проверяет, не забыла ли сложить в узелок чего необходимого и не лежат ли свертки с едой на букваре с тетрадью, не нужно ли завернуть их получше, чтобы не запачкались вещи.
