Я же, напротив, всей душой верила Гвидо. Поэтому я пообещала синьорине Эстер впредь быть осмотрительнее, чтобы не подвергать себя риску новых преследований, но сердце мое переполняла решимость дождаться возвращения любимого, а до того времени работать над собой, стараясь подняться до его уровня. Что бы ни случилось, он не должен был меня стыдиться.
Следующие несколько дней я отчаянно пыталась вернуться к привычной жизни. Хозяйка бакалейной лавки заказала мне для дочери, которую отправляла в пансион, белье и одежду согласно тамошним правилам. Она принесла мне фасоны и ткани – строго по уставу, никаких других использовать было нельзя. Тканей такого качества у нас в городе не было, и она заказала их в Г. Поскольку времени до отъезда оставалось немного, я каждое утро ходила работать к ним домой, где стояла прекрасная швейная машинка с ножной педалью, позволявшая шить гораздо быстрее и чаще приглашать будущую школьницу на примерки, а вечерами дошивала у себя, вручную. Свою машинку я больше не доставала; даже сменить иглу, чтобы понять, где поломка и смогу ли я разобраться с ней самостоятельно, не пыталась. Мне казалось, что руки полицейских осквернили ее. Даже когда мне пришлось оттирать жирные отпечатки их пальцев спиртом, я чувствовала отвращение. Понятное дело, рано или поздно починить ее все-таки пришлось бы. Но пока я решила пользоваться машинкой заказчицы.
За кройкой и шитьем я не могла не думать о той мешковатой полосатой форме, что носила теперь Ассунтина. Как-то я решила навестить ее в приюте и даже захватила с собой переводные картинки, но в последний момент у меня не хватило духу войти: я остановилась напротив приюта и, прячась за памятником Гарибальди, смотрела на играющих за забором сирот. Те носились в догонялки, прыгали через скакалку, спорили, кричали. Без косичек я едва узнала Ассунтину: круглая, словно стеклянный шарик, голова с выбритыми висками и коротким чубчиком на лбу, «под Умберто[15]» – так обычно стригли мальчишек. Она была одной из самых младших и не бегала вместе с другими, а молча стояла в углу, опустив голову и ковыряя землю носком ботинка, одинокая, будто щенок на цепи. Она показалась мне еще более тонкой и хрупкой, чем в поезде, когда я усадила ее к себе на колени. А вот глаза, напротив, стали больше, и взгляд их был каким-то задумчивым и в то же время жестким.
У меня не хватило духу войти и попросить о встрече. Или хотя бы передать через секретаря подарок от Гвидо. Домой я добралась с таким глубоким чувством горечи, что уже не смогла в тот день ни шить, ни читать свой английский роман. В нем события тоже развивались весьма плачевным образом: возлюбленный оказался лжецом, брак – обманом, и бедной девушке, чтобы спасти свою честь, пришлось бежать, рискуя умереть от голода. Может, роман должен был послужить мне предостережением, напомнить об осмотрительности, как это чуть более прямо сделала синьорина Эстер?
Меня мучили также и мысли о Зите, судьбой которой я все не решалась поинтересоваться у старшей медсестры. Жива ли она? А когда умрет, что сделают с телом? Отвезут на кладбище одну-одинешеньку и бросят в братскую могилу? Или, что еще хуже, пожертвуют университету, и пусть профессора режут ее на кусочки на глазах у студентов-медиков, пришедших поглядеть, из чего мы состоим? Я знала, что такова была участь многих одиноких бедняков, у которых не было родственников, готовых забрать тело.
Ежеутренние визиты в дом заказчицы, сопровождаемые болтовней ее дочки, которая, разрываясь между страхом и восторгом, вслух фантазировала о будущей жизни в пансионе, о новой дружбе, о предметах, которые станет изучать, помогали мне отгонять печальные мысли. Но когда подошло время бронировать места на галерке на следующий оперный сезон, я решила, что в этом году в театр не пойду. Всю приходящую ренту, хранившуюся теперь вместе с прочими сбережениями в тканевом мешочке, спрятанном за рамой одной из картин, я тратила на покупку книг, в основном учебников: грамматика, география, арифметика… Кое-что брала и в библиотеке, чтобы хоть немного сэкономить. Там же обнаружились самоучитель хороших манер и еще одна книга – пособие по составлению всевозможных писем, главным образом любовных. Называлась она «Галантный письмовник» и предлагала образец письма для любой ситуации. Вот только все они казались мне нелепыми, фальшивыми: кто вообще мог придумать подобную ерунду? Письма, что я получала от Гвидо, были совсем другими, в них отражалась непосредственность его характера, а повседневная жизнь описывалась так ясно, словно я была рядом, разделяя с любимым каждую минуту. Я со своей стороны старалась отвечать в том же духе, даже если сказать было особенно нечего, и он поддерживал меня, хвалил за успехи, советовал прочесть тот или иной понравившийся роман, переписывал для меня любимые стихи. Особенно он любил поэта, который писал о бедняках, Джованни Пасколи, и вскоре я тоже его полюбила.
