Многие зарубежные политологи тогда ничего не поняли. Например, американский профессор Дэвид Шамбо утверждал, что Си Цзиньпин скорее проявит себя как типичный аппаратчик-технократ, крайне осторожный в реформировании чего бы то ни было. А КПК он назвал «сильным и устойчивым институтом».
В любом случае яркую фигуру, способную провести в жизнь свою повестку, в Си Цзиньпине многие тогда не увидели. Как предполагал известный американский специалист по китайской элите Чэн Ли, команда во главе с Си Цзиньпином выступит «слабее, чем предшественники, в связи с отсутствием прошлых достижений <…> Поэтому им придется даже больше полагаться на коллективное руководство во время принятия важных решений».
Как оказалось, это был неверный прогноз, и главная ошибка заключалась в упрощении происходившего в Китае, в сведении сложной ситуации в огромной стране к простым и понятным сюжетам.
На самом деле для решения накопившихся за годы реформ проблем (растущей коррупции, всевластия групп интересов, социального расслоения и т. д.) необходимо было возвращение на политическую сцену сильного лидера. Сейчас это называют «сицзиньпинизмом», а по сути это была насущная необходимость в создании новой модели государственного управления. И та же антикоррупционная кампания не ограничивалась собственно борьбой с коррупцией, а стала важным инструментом консолидации власти в руках нового генсека. Плюс, конечно же, источником легитимации власти в глазах населения.
Еще в 2012 году Си Цзиньпин казался многим экспертам предсказуемым продолжателем политики Ху Цзиньтао. Но время половинчатых реформ кончилось, и единственный способ избежать народного возмущения заключался в начале радикальных и системных демократических реформ.
Перечень назревших преобразований различные китайские и зарубежные авторы, естественно, видели по-разному, но в целом он включал юридическую реформу, основанную на верховенстве закона, демократизацию самой партии и обеспечение свободы СМИ. Правда, было не вполне понятно, каким образом партия и государство решатся на столь радикальные преобразования. Видимо, к этому шагу руководство КПК должно было подтолкнуть чувство самосохранения, которое диктовало необходимость во имя удержания власти поделиться частью полномочий с обществом.
Си Цзиньпин стал олицетворением этого инстинкта самосохранения просвещенной части правящего класса. И, безусловно, у него были и свои амбиции.
Размывание института коллективного руководства шло по двум направлениям. Во-первых, создавались «параллельные» институты, где Си Цзиньпин должен был играть главенствующую роль. А кроме того, генсек приобретал особый статус, выделявший его на фоне предшественников, которые все-таки были «первыми среди равных». Этот особый статус Си Цзиньпина создавался постепенно, и в первые год-полтора партийные документы, в которых говорилось о политической лояльности центру, чаще всего даже не упоминали его имени.
Си Цзиньпин заявил: «В новой обстановке государственная безопасность и социальная стабильность в нашей стране сталкивается с возросшим количеством угроз и вызовов, эффект взаимодействия которых становится особенно заметным». И он потребовал от различных регионов и ведомств претворять в жизнь комплексную концепцию государственной безопасности.
В новой обстановке…
И тут очень важно отметить, что Си Цзиньпин пришел к власти, не имея, в отличие от своих предшественников, собственной фракции. У него изначально не было собственной политической базы в партии.
В своей кадровой политике он был вынужден опираться, прежде всего, на людей, известных ему по работе в провинциях Фуцзянь, Чжэцзян и в Шанхае. Отчасти в этом и кроется ответ на вопрос о том, зачем Си Цзиньпину столько руководящих постов: причина в том, что для их замещения не хватает людей, которые должны отвечать двум критериям: 1) быть в достаточной мере компетентными и 2) лично известными китайскому лидеру и пользующимися его доверием. В этих условиях, видимо, и понадобился такой политический инструмент, как всемерное возвышение лидера партии и государства в политико-идеологической и пропагандистской работе.
