По возвращению в Охотск Резанов излил душу подчиненным Хвостову и Давыдову, которые, преисполненные благородным гневом, решили показать Японии почем фунт лиха и сожгли несколько японских селений на Сахалине и Курилах, взяв в плен их жителей. Некоторое время спустя пленные были возвращены в Японию, но один из них, стражник с острова Итуруп Накагава Городзи, подружившись в Иркутске с проживавшим там моряком из Сэндая по имени Дзэнроку, остался на некоторое время в этом сибирском городе и научился делать прививки от оспы. В 1812 году он вернулся на родину и привез с собой книгу на русском языке об этих прививках. Она была переведена на японский язык Баба Садзюро в 1814 году. Японским медикам благодаря знаниям, полученным из этой книги, во время эпидемии оспы в 1824, 1835, 1842 годах удалось спасти немало людей. Таким образом, Городзи можно назвать патриархом прививочного движения в Японии. Он оставил после себя интересную книгу «Были и небылицы, собранные на чужбине».
Среди японцев, посетивших Иркутск в XIX веке был Эномото Буё. В 1871 году он был направлен в Петербург в качестве Чрезвычайного и Полномочного посла. Здесь в мае следующего года он блестяще провел переговоры о территориальном обмене Сахалина на Курильские острова и в 1878 году возвратился на родину. По пути Буё делал записи, которые позднее опубликовал под названием «Сибирский дневник». В частности, об Иркутске он с восторгом писал: «Глядя на это великолепие, любой путешественник скажет: воистину Иркутск — это сибирский Петербург». Японца поразило радушие сибиряков: «стол, ломившийся от яств и вина», очень искренний и любезный хозяин. После обеда, как отмечал Буё, он и хозяин выехали на прогулку по городу. Можно себе представить японского вице-адмирала, сидящего рядом с русскими в карете, запряженной цугом, несущейся по Большой улице (ныне ул. Карла Маркса).
Буё проявил большой интерес к месторождениям золота, и его отвезли на единственный тогда в Восточной Сибири золотой прииск. Он посетил также находящиеся за городом винокурильню и стекольный завод. В своем дневнике японский посланник написал и об Иркутском музее: из всех экспонатов ему запомнилось более всего чучело тюленя, который водится на Байкале.
В 1892 году состоялся знаменитый конный поход через Сибирь подполковника Фукусима Ясумаса. Он провел в Иркутске 10 дней и за это время побывал в казачьем полку, военном госпитале, кадетском училище, начальной школе, музее и т. п. При температуре — 25° «меня провели в русскую баню с паром… когда выскакиваешь из бани наружу, от огромной разницы температур сводит дыхание», — писал он в своем дневнике.
В тот же год отправился в поход через Сибирь еще один японец по имени Тамаи Кисаку. Этот юноша собирался преодолеть расстояние от Владивостока до Берлина. Тамаи Кисаку родился в 1866 году в префектуре Ямагути. В 1897 году он издал на немецком языке книгу «Сибирский караван». Тамаи стремился ближе познакомиться с европейской культурой и «мировой торговлей в ее центре Германии». В 1892 году он тайно пробрался во Владивосток, прибился к торговому каравану и вместе с ним, преодолев за полтора года приблизительно 20 тыс. км, прибыл в феврале 1894 года в Берлин. В Германии он работал газетным репортером, но в 1906 году скоропостижно скончался.
Тамаи пробыл в Иркутске около трех месяцев, прежде чем смог присоединиться к чайному каравану, состоящему из 225 саней. В дневнике он тогда записал: «Мне было тяжело расставаться с Иркутском, ведь я расставался еще и с единственным японцем, живущим на огромном пространстве от Байкала до Урала, с моим земляком Сиина Ясуноске… Несмотря на мороз в 23 градуса, на реке (Ангаре. —
Даже из этих приведенных мною кратких сведений можно сделать вывод, что для всех японцев, оказавшихся в XIX веке в России, Иркутск был каким-то особым городом: у кого с ним были связаны приятные воспоминания, а у кого — судьба.
Я оказался в Иркутске в 1948 году. К тому времени я уже немного освоил русский и меня стали использовать как переводчика. Иногда у меня даже было свободное время. Каждое утро, проходя по мосту через Ангару, я смотрел на ее бурные воды, на возникающие там и сям водовороты, и не мог отвести глаз. Помню также надвигающееся чувство страха, когда трава на берегах реки стала желтой, жухнуть и во всем чувствовалось дыхание зимы.
