С внешней стороны ограждения появился Лупандин. Он тоже выбежал на выстрелы и, увидев тело своей любимой собаки, закричал: «Абрек, Абрек, иди сюда!» Однако пес не двигался. Лупандин попытался пройти между рядами проволоки, но тут его резко окрикнул командир с вышки: «Нельзя! Не разрешается входить, пока не придет командир наряда». Лупандин заплакал и закричал: «Абрек! Абрека убили! Что он вам сделал?! Если вы убили Абрека за то, что он гулял тут, то почему же не убиваете кошек, которые бегают тут постоянно?»
Прибежал командир конвоя вместе с двумя солдатами. Он был хмур. Хорошенько осмотрев Абрека, он тихо сказал: «Неужели это собака? Она такая большая, что ничего не стоит перепутать ее с человеком». Встретившись с застывшим взглядом Лупандина, он холодно скомандовал своим подчиненным: «Вынести!» Пули в двух местах пробили живот Абрека, а одна попала в голову. Смерть наступила мгновенно. Лупандин молча обнял мертвое тело Абрека и отнес в свой дом. Вышла жена Лупандина Даша и, увидев мертвое тело Абрека, громко заплакала. Расправа с Абреком потрясла и нас, пленных. Эта собака служила для нас большим утешением.
Наш лагерь № 202 находился в местечке Эхиркан, приблизительно в 100 километрах от станции Кульдур[24]. Когда начались работы по прокладке здесь железной дороги, мне не известно. Знаю только, что одновременно строилась автомобильная дорога, по которой на машинах доставляли грузы на станцию Эхиркан. Людей туда стали завозить в 1946 году.
Помню, это было в самом начале года. Я работал в санчасти и после обеда прилег отдохнуть. Неожиданно пришел пленный японский солдат и сказал мне: «Господин военврач! Вас вызывает дежурный офицер». В тот момент я как-то не задумался, зачем меня могут вызвать, и пошел к дежурному офицеру. В дежурной комнате я увидел, кроме уже знакомого мне лейтенанта средних лет, молодого парня, который, завидев меня, начал что-то быстро и громко говорить. Я, естественно, ничего не понимал. Лейтенант, видя мое недоумение, попросил внимательно выслушать парня: у него что-то случилось. Сначала мне показалось, что незнакомец рассказывает о своей болезни, но постепенно понял: болен не он. «Где болит? Голова, температура?» — спросил я. «Нет, нет», — ответил он, и стал показывать жестами, которые тоже не помогали. Тогда парень, сцепив обе руки и вытянув их перед собой, стал изображать, как уменьшается живот. Я спросил, о ком он говорит. Как выяснилось, речь шла о его жене, которая рожала. Но тут молодой человек окончательно меня запутал, показывая два пальца и загибая один из них. Я подумал: один ребенок уже родился, а второй еще нет. В конце концов до меня дошло, что женщина уже родила, но находится в тяжелом состоянии. По словам лейтенанта, роды принимала медсестра, но сейчас она ничего не может сделать и послала за врачом в ближайший поселок, расположенный в 90 километрах. Однако он может не приехать.
Когда я все понял, то мне стало неловко. Дело было в том, что в мединституте я проучился четыре года, но в связи с войной был призван в армию. Кроме того, у меня почти не было практики, хотя я относился к учебе серьезно. К тому же, при родах я присутствовал только два раза. Тогда я думал, что попаду в армию и знания о родах и женских болезнях мне никогда не понадобятся.
На вопрос лейтенанта, можно ли здесь помочь, я ответил утвердительно. Ноги мои сделались ватными, но выбора не было: нужно был идти спасать роженицу. В нашем лазарете кроме меня было еще три санинструктора — Васино, Кумогами, Огино. Видя мою растерянность, Огино сказал с улыбкой: «Не беспокойтесь, господин военврач!». «То есть как?» — спросил я. Огино, хотя и значился в лагере санинструктором, по профессии был глазным врачом. Он пояснил, что будучи студентом жил на квартире у врача-гинеколога и часто помогал ему в работе, а иногда и работал вместо него.
Мы быстро подготовили инструменты и попросили нашего лагерного переводчика Ногути помочь нам. Выйдя с молодым отцом за лагерные ворота, мы быстро пошли на станцию. На станции находился деревянный дом. Внутри в общем зале, разделенном перегородками, жили четыре семьи. В одной из таких комнат прямо у входа возле окна стояла кровать, на которой лежала роженица.
