Допрос начался так: «В нашем лагере после медосмотра 60 процентов военнопленных освобождены от работы. Что это означает и что вы как врач можете сказать по этому поводу?» Я, поняв насколько серьезен вопрос, ответил, что наш отряд, не зная об окончании войны, целый месяц скитался по лесу, и люди совершенно измучились. Сибирский климат для нас — суровое испытание. Мы работаем в сильные морозы больше положенного и даже без выходных. У нас слишком плохое питание, чтобы все это выдержать. Норма завышена, ее невозможно выполнить даже при большом старании. Из-за невыполнения нормы уменьшают питание. Вот главные причины слабого здоровья.
Позже переводчик Ногути сказал мне, что я говорил все правильно, но напрасно сказал в конце о своей неопытности — это было воспринято как признание своей некомпетентности.
Как стало потом известно, такая же беседа состоялась с самим начальником лагеря и с командиром японского батальона. Говорили, якобы начальник лагеря назвал это происшествие результатом систематического саботажа японского командира батальона и их военврача. Как будто он не знал, что при скудном питании многие солдаты, пытаясь подавить чувство постоянного голода, добавляли в котелок с супом снег.
Через несколько дней меня и командира батальона вызвали к дежурному офицеру, следом принесли наши личные вещи и передали нас конвою. Мы не могли понять в чем дело. Нам не объяснили, за что нас арестовали. Некоторые военнопленные говорили нам, что в этой стране такие законы. «За что?» — такой вопрос в этой стране задавали миллионы людей, но никто ни разу не получил ответа. В конце концов, сменив два-три лагеря, я попал в так называемый отдельный лагерь № 117, или штрафной батальон.
Официального ответа на вопрос о причине моего перемещения в штрафной батальон я так и не дождался. Пытаясь это выяснить у конвоиров и офицеров, я слышал всегда одно и то же: сами знаете «за что». Мы с командиром японского батальона капитаном Иван считали, что ничем не заслужили наказания. Нам даже не объяснили, где находится этот отдельный лагерь № 117. Содержащиеся в нем заключенные и военнопленные использовались на строительстве железной дороги, прокладка которой началась еще до войны. Во время войны уложенные рельсы сняли, строительство было вновь начато уже в мирное время. По этой ветке полагалось перевозить сырье. Работать здесь было тяжело. Одно место в лагере № 117 было ограждено четырьмя рядами колючей проволоки. По углам там стояли вышки с часовыми, внизу находились собаки. На огражденной территории было два деревянных барака с зарешеченными окнами. На ночь ворота на этой части лагеря закрывались. И если кому-то нужно было оправиться, то он это делал между бараками и колючей проволокой. Повсюду на стенах бараков были бесчисленные следы от раздавленных клопов. Внутри стоял какой-то особый запах человеческой крови, пота и грязных тел. Спали на двухъярусных нарах валетом. Когда узники ложились спать, то из всех щелей начинали выползать клопы. Сонные люди машинально били себя по лицу и телу.
Все тяжелые работы велись днем. Но иногда, если, например, привозили срочный груз и его нужно было разгрузить, заставляли работать и ночью. В этом штрафном батальоне не делали различий между рядовым и офицером. Приходилось носить 80-килограммовые мешки с крупой или шпалы. Здесь я впервые узнал, как скрипит позвоночник. После взрывных работ мы возили на тачках землю и камни. Через два-три месяца я совсем ослаб и мне стало тяжело таскать даже лом. Я мог поднимать лишь мелкие камни. Получая свой паек хлеба, мне казалось, будто его меньше, чем у других японцев.
Полгода такой жизни сильно поколебали мою веру в возможность выжить. Но помог случай. Врач из лагеря № 117 был переведен в другое место, и на его место взяли меня. Я стал работать с военврачом капитаном Оомура. После тяжелого физического труда я долго не мог привыкнуть к работе врача. Только примерно через полгода я пришел в себя. Начальник лагеря сказал, что с меня сняли наказание и из штрафного батальона я буду переведен в обычный лагерь.
