– Вы только путь укажите, дяденька, а уж мы доберёмся как-нибудь! – смело тряхнув головою, обратился он снова к городовому, с полной готовностью идти хоть на край света.
Тот подробно объяснил дорогу на Выборгскую сторону, и дети бодро и весело пустились в путь.
Улица за улицей. Переулок за переулком.
О, сколько этих улиц и переулков! Нет им, кажется, ни счёта, ни числа. И всюду огромные дома и роскошные магазины с заманчиво разложенными в витринах товарами! Глаза у детей разбегались при виде этих витрин, этих товаров. Ничего подобного им не приходилось ещё встречать в жизни. Поневоле они останавливались перед каждым окном, перед каждой витриной и подолгу любовались невиданным ещё им зрелищем. Между тем быстро наступал вечер. На улице начинало темнеть. Зажглись электрические фонари, и город сразу принял праздничный вид.
Вскоре показалась нарядная набережная и начинавшая освобождаться от своего зимнего ледяного покрова петербургская красавица река Нева.
Сибирочка устала. Маленькие ножки девочки, успевшие отвыкнуть от движения за продолжительное время путешествия из Сибири, начинали болеть. На большом мосту, перекинутом через реку, они и совсем отказались служить. Заметив это, Андрюша, не говоря ни слова, поднял девочку на руки и понёс.
– Помнишь, как тогда, в тайге? – напомнил он ей шёпотом и улыбнулся.
Сибирочка только молча прижалась к нему. Бодро шагая своими сильными ногами, Андрюша миновал мост и вступил на другой берег Невы, всюду по дороге расспрашивая, как добраться до Карской улицы. Здесь уже не было таких огромных домов и блестящих магазинов, а если и были, то они шли вперемежку с маленькими деревянными двухэтажными домами. Вскоре и этих маленьких деревянных домиков стало попадаться всё меньше на пути. Андрюша с Сибирочкой наконец вступили в узкую, бесконечно тянувшуюся в длину улицу. Чем дальше углублялись они в неё, тем она становилась всё пустыннее и глуше. Наконец улица повернула в узкий переулок и прямо упёрлась в какой-то забор. Два-три покосившихся дома составляли все жилища этого захолустья.
Андрюша поднял голову и прочёл надпись на углу одного из них:
– Карская улица!
– Здесь! Здесь живёт тётя Аннушка! – разом оживилась и обрадовалась Сибирочка и легко соскользнула с рук своего друга.
– Дом номер два, – прочёл Андрюша, – как раз этот… Пойдём!
И они быстро направились к воротам покосившегося деревянного домишки.
Минуя ворота и грязный двор, они вошли не то в коридор, не то в какие-то сени и очутились в полной темноте. Дети стояли, не зная, что предпринять, как неожиданно яркая полоска света прорезала тьму. Какая-то дверь отворилась подле, и растрёпанный человек с сапожной колодкой в руке появился на пороге.
– Вам чего надо? Чего шляетесь по чужим квартирам? Нищие, что ли? Нищим мы здесь не подаём! – крикнул он резким и грубым голосом.
– Нет, мы не нищие, – заторопился пояснить сердитому человеку Андрюша, – мы тётушку Аннушку, Анну Степановну ищем. Она здесь живёт?
– Анна Степановна Вихрова? Коли она, так у меня комнату снимает, – смягчился незнакомец. – Ступай сюда… Родные вы ей, что ли? – коротко бросал он на ходу.
– Она вот родная… – указал Андрюша на Сибирочку. – Её отца внучка, а я чужой… Укажите, дяденька, как нам к тётке-то пройти…
Сердитый человек с колодкой пошёл вперёд, ворча себе под нос что-то. Дети последовали за ним. Они переступили какой-то порог, где их охватил запах кислой капусты и какой-то затхлости. Несмотря на густые клубы дыма и чада, дети увидели, что они находились в чьей-то грязной кухне. Здесь хлопотала у плиты какая-то женщина. Двое ребятишек держались за её подол. В углу кухни, сидя в поленьях, два дюжих парня трудились над сапожной работой.
– Анна Степановна! Гости к тебе! – грубым голосом крикнул хозяин квартиры и, широко распахнув небольшую дверцу, обитую рваной клеёнкой, легонько толкнул в неё детей.
Андрюша и его спутница очутились в небольшой светлой комнате, бо́льшую часть которой занимала кровать, накрытая белым пикейным одеялом, с грудой подушек на ней. В углу стоял, прислонённый к стене, клеёнчатый диван. Перед диваном стол, покрытый репсовой скатертью, и несколько кресел. Огромный сундук в одном углу, комод – в другом и киот с образами составляли всё убранство комнатки.
Посреди комнаты стояла женщина в тёмном домашнем платье, с гладко причёсанными волосами, с худым жёлтым лицом и с пронырливыми, маленькими, как у мыши, бегающими глазками. Эти бегающие глазки горели нездоровым, лихорадочным огнём.
Увидя на пороге появившихся детей, женщина невольно попятилась в глубину комнаты и замахала руками, причём лицо её сделалось красным как рак.
– Нищих не пускаю… не подаю нищим!.. Сама нищая… сама голодаю!.. – закричала она и вдруг решительно направилась в угол, где стоял сундук, и, опустившись на него, схватилась руками за его края.
