Нымза, между тем лепеча что-то по-остяцки, торопливо вернулся в чум. Вскоре Андрюша увидел его вышедшим оттуда с Сибирочкой на руках. Девочка была связана тоже по рукам и ногам. На её бледном личике был написан смертельный ужас.
– Нымза… послушай, Нымза… Он налгал тебе… он виноват, а не мы… Он беглый преступник и злодей… Освободи нас… во имя Бога, Нымза! – прошептал Андрюша, вкладывая в свой голос самую горячую мольбу.
Но Нымза не слушал его. Он молча положил девочку подле на санки, потом свистнул Луна, который и появился из чума в тот же миг. Так же молча остяк стал впрягать в сани свою большую собаку, вовсе не глядя на детей. Казалось, точно ему было стыдно встречаться глазами со взорами своих жертв. Он торопливо покончил работу и поспешил обратно в чум.
Вскоре оттуда послышался его голос, говоривший Зубу:
– Твоя может отдыхать… Твоя спи спокойно… Ребята не ушёл… Верёвки крепкий… А отдохнёт твоя… ехать может… Лун дорога знает… Лун умён… больно умён собака…
– Ладно, усну, притомился я! – послышался в ответ грубый голос Зуба, и за ним последовал сладкий зевок.
Должно быть, вкусный обед и теплота чума разморили бродягу, и его теперь клонило ко сну. Вскоре голоса в чуме затихли, и оттуда послышался один только храп. Воспользовавшись этим, Андрюша тихо проговорил бодрым голосом на ухо своей маленькой подруге:
– Не бойся ничего. Он не посмеет сделать нам зла! – и в то же время с горечью подумал про себя: «Вряд ли он завезёт нас далеко… Вернее, он убьёт нас тут же, поблизости чума… Как он обманул доверчивого Нымзу!.. Ну что ж! Когда-нибудь надо умирать… Жаль только Шуру. Она ещё так мала и не видела жизни… Бедное дитя!»
Он с усилием повернул голову в сторону девочки, желая ещё раз ободрить её, и увидел, что она лежит без движения. Сибирочка, очевидно, либо, не подозревая всей страшной опасности, уснула, несмотря на неудобное положение в санях, либо, напротив, от пережитых волнений лишилась чувств.
Короткий зимний день клонился к закату. Было не позднее трёх-четырёх часов, а уже сумерки сгущались в тайге. Поднимался резкий ветер. Деревья зашумели кругом. Запряжённый в сани Лун дремал стоя. Андрюша тоже закрыл глаза, стараясь забыться.
Вдруг чьё-то лёгкое прикосновение к его плечу разом вернуло мальчика к действительности.
Перед ним в сумерках сгущавшегося раннего вечера стоял Нымза.
В его руках блестело что-то. Андрюша вгляделся попристальнее в этот блестящий предмет и увидел, что это был нож, тот самый нож, при помощи которого остяк несколько часов тому назад на глазах Андрюши так ловко сдирал шкуру с медведя.
Страшная мысль промелькнула в голове Андрюши: «А вдруг Нымза пришёл убить их, чтобы сделать приятное Зубу?»
Холодный пот проступил на лбу мальчика, сердце перестало биться.
Остяк наклонился над лежащим и поднял руку.
Андрюша невольно закрыл глаза, шепча молитву. Что-то холодное коснулось его руки… И когда он снова поднял веки, верёвки, связавшие его ноги и руки, а также и Сибирочки, были уже в руках Нымзы.
Последний наклонился к самому уху мальчика и, широко улыбаясь своим плоским, широким, как луна, лицом, заговорил быстро-быстро:
– Нымза – твоя приятель… Нымза – твоя друг… Нымза знает, что там, – он указал рукою по направлению чума, – спит злодей… Злодей хотела убить твоя и девушка, но моя спасла. Моя решил: надо связать и положить ваша в санки, надо, чтобы злодей видал, как ему помогают, и уснул спокойно… А теперь вот что: бери вожжи… Твоя поедет. Лун повезёт. Лун дорогу знает на русский посёлок. Там машина ходит. Машина на Тобольск пойдёт… С Тобольска на русский землю дальше можно поехать… Ну, твоя прощай… Девушка, прощай тоже… Счастлива дорога… На посёлке Лун пошли обратно… Он уж сам дорогу знает. А моя злодею скажет: «Убежали оба и Лун украли». Вот хорошо! Прощай!
И, охваченный радостным оживлением, добрый остяк погладил по голове Андрюшу, потом Сибирочку, недоумевающе, спросонья таращившую глазёнки. Затем, попробовав упряжь на Луне, обнял его лохматую голову и долго шептал ему что-то по-остяцки прямо в мохнатое ухо. Лун точно понял, что ему шепнул его хозяин, разом взял с места как встрёпанный и не хуже любого коня помчался вскачь, унося привязанные к нему санки с двумя детьми.
Андрюша оглянулся назад: ему хотелось поблагодарить великодушного Нымзу, хотелось выразить ему всё, что он чувствовал к своему спасителю в эту минуту; но, когда он посмотрел назад, ни чума, ни Нымзы уже не было видно. Одна глухая тайга шумела позади него.
– Какой он добрый! Какой великодушный! Он не побоялся даже дать нам всё своё богатство: и Луна, и санки, – говорил Андрюша Сибирочке, предварительно рассказав девочке про поступок Нымзы. И тут же он смолк смущённо, вспомнив, как заподозрил благородного остяка в сообщничестве с бродягой Зубом, как он испугался его ножа, когда тот пришёл этим ножом перерезать верёвки и дать им свободу…
