Лун между тем не убавлял ходу, несмотря на то что ночь сгущалась и в тайге воцарялась постепенно полная тьма. Он, со свойственной охотничьей собаке чуткостью, отлично выбирал дорогу, минуя деревья, выраставшие на каждом шагу, как огромные чёрные призраки.
Но вот неожиданно поднялся ветер, затрещали вершины великанов-дубов, посыпались старые, гнилые сучья. Поднялась метель-пурга и закружилась по тайге, вырывая снежные хлопья и носясь с ними по лесу.
– Какое несчастье, – произнёс Андрюша, – теперь нам вдвое труднее добраться до посёлка. Пурга разыгралась не на шутку, и бедному Луну будет очень тяжело везти нас.
– Да, – согласилась Сибирочка, – и потом, ты не чувствуешь, что страшно холодно стало в лесу?
Действительно, стужа усилилась настолько, что даже привыкшим к студёному климату Севера детям она становилась всё же не под силу. Мороз крепчал с каждым часом. С каждой минутой усиливался ветер. Всё быстрее и быстрее кружила пурга. Её злобный свист и дикий хохот жуткими, чудовищными голосами наполнили лес…
Дрожа всем телом, прозябшие дети жались друг к другу, стуча и лязгая зубами.
– Скорее бы, скорее добраться до жилья… Лун, голубчик, выручай из беды, родимый! – уже не опасаясь испугать свою маленькую спутницу, вслух говорил Андрюша.
Скрывать было нечего теперь. Сибирочка не хуже мальчика понимала грозившую им опасность. Замёрзнуть в лесу и быть заживо погребёнными пургой! О, какое новое страшное испытание посылала им судьба.
– О, если бы добраться только до посёлка, – говорила она, с мольбою складывая онемевшие ручонки и поднимая к тёмному небу молящие глаза, – только бы выбраться из этой ужасной тайги, доехать до машины… Мы никогда не вернёмся сюда больше… Мы уедем в Петербург, Андрюша, к тёте Аннушке, как велел дедушка… Попросим добрых людей дать нам на дорогу и уедем, – еле ворочая языком, роняла она.
– Нет-нет, просить не надо… На дорогу нам с тобою хватит денег, – также с трудом отвечал Андрюша. – Покойный отец оставил мне немного денег, умирая. Я ношу их всегда с собой… Они зашиты в подкладке моей куртки. Я так боялся, чтобы Палец с сыновьями не отняли их у меня. Нам хватит этих денег на дорогу… Лишь бы добраться до посёлка. От него рукой подать до машины, а там в Тобольск, оттуда в Петербург к твоей тётке! Да… да!
– А ты поедешь со мною? – робко произнёс под ухом Андрюши трепещущий, охрипший голосок. – Поедешь тоже к тёте Аннушке?
Андрюша крепко обнял девочку.
– Я с тобой никогда не расстанусь, Шура! Ты будешь моей маленькой сестрёнкой. Отныне я всегда останусь твоим защитником и другом. Ведь мы оба сироты и оба одиноки… Сам Господь свёл нас с тобой, – решительно проговорил мальчик и ласково взглянул в посиневшее от стужи личико своей спутницы.
Между тем Лун невольно замедлял всё больше и больше шаг. Пурга свирепо наскакивала на несчастное животное, хлопья снега слепили ему глаза, ветер, бросаясь под ноги, мешал бежать вперёд. Пена комками катилась изо рта коня-собаки. Он едва передвигал ноги. Его шаг становился всё медленнее и медленнее теперь. Наконец он остановился совсем и, силясь оглянуться на детей, громко, протяжно завыл. Андрюша весь встрепенулся, точно очнувшись от тяжёлого сна.
– Я знаю, что делать, – стараясь говорить бодро, произнёс он, лязгая зубами. – Я отпрягу Луна и пущу его одного. Привяжу только к его шее мой пояс. Он доберётся до посёлка и приведёт к нам людей… Они успеют найти нас, пока мы не замёрзнем! Не правда ли, Шура?
– Делай что знаешь. Ты такой умный и большой! – прошептала девочка, сонливо склоняя на плечо Андрюши свою отяжелевшую головку.
Мальчик, с трудом двигая закоченевшими ногами, вылез из саней и трясущимися, холодными как лёд, скрюченными пальцами стал отвязывать верёвочную упряжь Луна. Потом он ласково обнял одной рукой умную собаку, другою с трудом отстегнул на себе пояс и перекинул как ошейник через голову животного. Умный пёс понял, казалось, чего от него хотели. Он ласково взвизгнул, лизнул руку Андрюши, в котором чуял теперь своего временного хозяина, и, блеснув в темноте глазами, с громким лаем исчез за деревьями тайги.
Андрюша медленно вернулся к саням. Его тело ныло, разбитое стужей. Глаза слипались, голова кружилась, и все мысли путались в ней. Он взглянул на Сибирочку, лежавшую неподвижно на санках. Во тьме наступающей ночи её лицо смутно белело. Он притронулся к нему рукою. Оно было холодно и неподвижно.
– Замёрзла! – воплем вырвалось из груди мальчика. – Замёрзла! Оттереть её надо снегом… Надо отогреть во что бы то ни стало! – лепетал он коснеющим языком и нагнулся к ней исполнить своё намерение… Но тут в голове у него вдруг зазвенело, страшная сонливость сковала всё существо, и мальчик, обессиленный, упал на снег рядом со своей маленькой подругой.
А пурга по-прежнему всё шумела, всё бесилась и громко свистела над головами двух замерзающих детей…
– Петербург! Приехали!
– Уже приехали, дяденька?!
– А ты бы ещё хотел ехать, мальчуган?
