Николай Ядринцев, уже пожилой к тому времени человек, пришел в восторг от такой удачи. Восхищаясь чудесами американских мануфактур, он вновь мечтал о таком же развитии его родной Сибири. Он пытался рассказывать о богатом потенциале своего региона, приводя в пример сибирскую кожу, качество отделки которой признавали даже в Соединенных Штатах, объясняя западным промышленникам, заполнявшим первые ряды аудиторий, что в Сибири есть все предпосылки для развития городов и промышленности.97 Но каждый раз, когда он произносил название «Сибирь», он видел перед собой суровые лица. Как будто над ними нависала тень каторги. Читал ли Николай Ядринцев книгу Кеннана, только что вышедшую из печати? Обнаружил ли он ее источники и заимствования из его собственной работы? В своих письмах из Чикаго он не пишет об этом ни слова, но он пытался сгладить или опровергнуть впечатление, произведенное книгой, которая во многом была обязана ему своим появлением. Еще одна попытка плыть против течения, еще один проигранный бой. «Образованных американцев, с которыми я встречался, я пытался убедить, что Сибирь не страна только ссылки», – сообщает он, с горечью отмечая, что «Сибирь занимала американцев, как я убедился, только с точки зрения ссылки. Это были последствия книги Кеннана».98
Лагерь смотрелся как белое пятно. Бросавшиеся в глаза светлые стены бараков выглядели нелепо среди безбрежной тайги с естественными переливами зеленого цвета. Они были построены из очищенных от коры и обтесанных бревен, за которыми приходилось ходить далеко: вокруг расстилалась лишь приполярная лесотундра – желтые и зеленые мхи, лишайники, березы, чахлые сосны, густые заросли бесконечных кустарников. Бараки были обшиты деревянными досками, выкрашенными белой известью, что делало лагерь похожим на «традиционную украинскую деревню»,99 как вспоминает один из заключенных.
Но этим сходство и ограничивалось. Прямоугольник лагерного пункта (лагпункта) обнесен колючей проволокой, по углам – по вышке, бараки расположены по единому плану: с одной стороны те, в которых заключенные спали, а с другой – административные здания. Единственный вход был обращен к железной дороге: высокие деревянные ворота с небольшим козырьком, охранный пункт и прожектора. Рядом небольшое помещение для охраны. В конце узкого коридора дверь, за которой – лагерь. Заключенные входили вереницей и останавливались у окошечка. Дальше их ждал обязательный обыск. Ближайший барак – административный, иногда вместе с фельдшерским пунктом. Кухня и клуб, где проходили политбеседы на идеологические темы и общие собрания. В банном бараке, построенном по модели традиционной русской бани, мылись, он же служил лагерной прачечной. В одном из углов укрепленной внутренней территории изолятор с камерами (карцер): тюрьма в тюрьме под сенью вышки, огороженная дополнительно колючей проволокой. В более крупных лагерях был еще особый барак, в котором хранились личные вещи заключенных или, как их называли, зеков от сокращения ЗК. Иногда жизнь в лагере скрашивал приезд небольших магазинчиков, где зеки могли купить на свои жалкие сбережения табак, сухари или концентрированное молоко. Консервы не привозили никогда – пустые банки могли использоваться, чтобы рыть подкопы для побега.
Граница охраняемой зоны была вспахана. Дорожки по ней иногда выкладывали бревнами или досками, чтобы не тонуть в глубоких рытвинах, весной заполненных водой. Вокруг бараков прямо под открытым небом прокладывали дренажные канавы, которые служили туалетом. По ночам покидать бараки было запрещено, поэтому заключенные, чтобы не вызвать подозрений охраны, выходили по нужде в кальсонах, шапках и валенках. Мочились, не отходя далеко от бараков. Как вспоминает Александр Снов-ский, который провел в лагерях десять лет, зимой все бараки обрастали желтыми льдинами.100
