Уход на фронт и крайнее истощение десятков тысяч зеков повлияли не только на демографию, но и на социальную структуру лагерей. Соотношение уголовников и политических изменилось. В июле 1944 года, согласно статистике, уголовники, считавшиеся особо опасными, составляли 43 % содержавшихся в лагерях.166 Те, кого можно было заставить работать, исчезли, и закоренелые преступники стали составлять большинство. С началом войны поредевшее население лагерей получило пополнение: к местам каторги прибывали новые колонны. В одной из них был этапирован в Норильск и зек Урванцев. Многие прибывающие побывали на фронте и были отправлены в лагеря военным трибуналом за разные дисциплинарные проступки или антисоветскую деятельность (пораженческие настроения, саботаж, пребывание в немецком плену, дезертирство и т. д.). Они испытывали глубокую, неистребимую ненависть к режиму. Привыкшие к армейской дисциплине, хорошо организованные и стойкие, они сильно затруднили работу лагерного начальства, которое неожиданно для себя столкнулось с новым типом поведения заключенных. Эра разобщенности людей, когда зеков можно было терроризировать поодиночке, осталась в прошлом. Сопротивление нового типа, родившееся в лагерях, не было, строго говоря, политическим. Его целью было выживание с помощью организации элементов коллективной жизни среди вышек. В одиночку зек практически не имел шансов уцелеть в лагере. Формировались группы заключенных, способных к самозащите от конкурировавших объединений. Самыми опасными были, конечно, банды уголовников – блатных, представителей преступного сообщества. У них был свой закон, запрещавший, в частности, его нерядовым членам любую форму сотрудничества с властями, к которому относилась и работа. Была своя структура, свои звания и своя иерархия, на нижней ступени которой находились исполнители, готовые по приказу пытать или убить любого зека. У них были свои игры, свои традиции, свои строго регламентированные татуировки,167 служившие своеобразным паспортом. У них была и своя система долговых и кредитных отношений, своя касса – «общак». У них свой жаргон, владение которым приобщает к лагерному миру и к миру социальных низов.168 У них параллельный подспудный мир, царство насилия и жестокости, прямой наследник каторги, которую веком ранее описал Николай Ядринцев. Этому миру удавалось противостоять самым мощным волнам репрессий и, выйдя за пределы ГУЛАГа, он распространился по стране вплоть до последних окраин СССР. Главари преступного мира, так называемые «воры в законе», соблюдавшие «закон», стали новыми действующими лицами ГУЛАГа военного времени, и охранники с тревогой наблюдали, как росло их влияние на зоне, грозившее авторитету самой власти. Отказ от работы, эксплуатация товарищей по несчастью, убийства и насилие множатся, формируя то, что лагерное начальство называло волной «бандитизма». В одном из многочисленных документов – свидетельств этих событий – рассказывается, что была выявлена группа из десяти заключенных под предводительством зека Чернова. Более четырех лет эта группа терроризировала технический и медицинский персонал лагеря, обирала и эксплуатировала заключенных, «честно исполнявших свою работу». Угрожая убийством, требовала от работников медпункта освобождения от всех видов работ и таким же способом добилась от учетчика сокращения норм и «улучшенного снабжения». Начальник бригады, заключенный Куянов, вступивший в конфликт с этими людьми, был зарублен топором.
