Сергей убрал со стола посуду. Составил ее в раковину, но мыть не стал, чтобы шум воды не разбудил спящих красавиц. Сварил себе крепкий кофе. Налил большую чашку и, вдыхая его аромат, прихватив еще плитку шоколада, тихонько удалился в кабинет, где снова засел за прадедову рукопись.
Однажды в июне, простояв целый час в очереди с хлебными карточками перед пекарней и получив два фунта хлеба, я вернулся домой настроенный самым решительным образом.
– Все, Полина, хватит! Давай готовиться к отъезду. Петенька уже ест из бутылочки. До Харбина как-нибудь доедем! Не помирать же здесь с голоду!
Моя своенравная жена на редкость легко согласилась со мной, спросив только:
– Когда едем, Петя?
Удивленный ее покладистостью, все-таки речь шла о расставании с родиной, я сам стушевался и ответил вопросом:
– Тебе недели на сборы хватит?
– Да, милый…
Денег у меня в ту пору не было вообще, но оставались кое-какие ценные вещицы: золотые часы, портсигар, наконец, блокнот с золотым карандашом. По железной дороге на восток продвигались эшелоны с чешскими легионерами, которых по соглашению правительств Антанты с Лениным перебрасывали через Транссиб, Тихий океан, Америку и Атлантику на Западный фронт во Францию. Большевики попробовали разоружить один эшелон с чехами, но те дали им вооруженный отпор, и больше никто в Иркутске таких попыток не предпринимал.
Именно на чехов делал я главную ставку в эвакуации своей семьи. Мой план был чрезвычайно прост. Когда очередной эшелон с легионерами прибудет в Иркутск, все равно он простоит какое-то время на станции. Надо пополнить запас угля, сменить паровозную бригаду, да и солдатам нужно запастись водой и продуктами на дорогу. «Братушки» выйдут на перрон по своим делам, и я незаметно подойду к какому-нибудь офицеру и напрямую по-чешски попрошу его вывезти меня с женой и сыном-младенцем в Харбин. Представлюсь чехом из Праги. Наверняка не дадут пропасть соотечественнику в большевистской Сибири. А в качестве благодарности золотые часы и портсигар сгодятся в самый раз.
План был всем хорош. Только во время революции нельзя так далеко рассчитывать, ибо ситуация может измениться даже в течение суток.
На следующий день в Иркутске вспыхнуло восстание против большевиков. Его подняли бывшие офицеры, недовольные позорным Брестским миром[118] ленинского правительства с немцами. Выступление поддержали и правые эсеры, пополнив ряды восставших представителями местной интеллигенции. Большевики жестоко расправились со своими противниками, развернув настоящий террор. Не щадили даже мальчишек-гимназистов.
Все подступы к вокзалу были перекрыты усиленными нарядами красногвардейцев. По городу ходили слухи, что в Западной Сибири чехи организованно выступили против большевиков и их поддержали местные силы, недовольные существующим режимом.
Наша эмиграция в очередной раз отложилась на неопределенный срок.
Неожиданно заболела Александра Николаевна. У нее обострился аппендицит. Это произошло ночью, когда к городу подошли антибольшевистские войска и на подступах уже велись ожесточенные бои.
Иван Иннокентьевич, рискуя жизнью, отправился за доктором, но привел его только к утру.
Врач осмотрел больную и сказал, что необходима срочная операция. О переезде в больницу не могло идти и речи, на улицах снова раздавалась ожесточенная стрельба. Иногда так грохотало, что, казалось, происходит землетрясение, но это, как потом выяснилось, большевики взрывали пороховые склады.
Какие странные повторы иногда устраивает жизнь! Зимой во время юнкерского восстания моя жена дома рожала Петеньку, а летом при взятии города белыми супруге Ивана Иннокентьевича вырезали аппендицит под грохот канонады.
Доктор закончил операцию и тщательно мыл руки над умывальником, когда на наш двор неожиданно въехал отряд конных мадьяр. Их было хорошо видно из окна золотовского кабинета. Двое сразу направились в сарай, видимо, за фуражом. Еще двое вломились во флигель к хозяйке, куда она перебралась на лето. А три интернационалиста пошли в сторону дома.
Их тяжелые сапоги уже стучали по ступенькам ветхого крыльца.
– Господи помилуй! – перекрестился доктор. – Сейчас нельзя тревожить больную. Послеоперационный период – самый сложный. Она должна лежать неподвижно, чтобы не разошлись швы.
– Что же делать? Что же делать? – занервничал Иван Иннокентьевич. – Они же точно решат, что Саша притворяется, и у нее под подушкой запрятаны бриллианты.
Он уже открыл дверцу шкафа, где хранился заряженный винчестер.
Я на всякий случай тоже положил в карман брюк свой револьвер, но Золотова предупредил:
– Стрелять будем только в крайнем случае. Не забывайте, что их семеро, а нас только двое.
Доктора в расчет я не принимал. Он уже сложил свои инструменты в саквояж и весь трясся от страха.
– Да, да. Вы, безусловно, правы, Пётр Афанасьевич… – растерянно ответил мне Золотов.
И я понял, что из него еще тот боец. Не сможет он выстрелить в живого человека. А у меня одного шансов одолеть семерых практически не было.
