Пробило девять часов. Терпение Авдея Семеныча истощилось, и он отправился в спальню к жене. Она имела привычку, проснувшись, лежать в постели, а потом мылась целых два часа, так что выходила к утреннему чаю только в одиннадцать. В собственном смысле чая она не пила, а только кофе, как и все дети. Авдей Семеныч шел к жене с некоторым страхом, потому что она не любила, когда ее тревожили утром. Но дело было особенное, и ему необходимо было переговорить с ней.
– Можно войти, Леля? – спросил он у дверей спальни немного виноватым голосом.
Ответа пришлось подождать. Елена Павловна встретила мужа довольно холодно, одним вопросительным взглядом.
– Леля, я… то есть видишь ли…
– Где-нибудь пожар? – перебила она его, кутаясь под шелковым одеялом до подбородка. – Вы врываетесь, Авдей Семеныч, в мою спальню с таким лицом, что… что…
– Ах, Леля, совсем не то! – взмолился Авдей Семеныч. – Ты помнишь Окатова?
– Которого сослали в каторгу?
– Ах, не то!.. Я тебе так много говорил о нем. Мы вместе росли с ним, вместе учились в школе, вместе голодали… да… И вдруг он едет к нам…
– То есть как к нам?
– То есть в Петербург, – поправился Авдей Семеныч, сдерживая радостное волнение. – Ты знаешь, как я его люблю… Сорок лет не видались… да… Таких людей больше нет и на свете, Леля.
Елена Павловна отнеслась к этому известию совершенно равнодушно и даже как будто была недовольна. Ох уж эти сибирские друзья детства… Тащатся в Петербург за тридевять земель неизвестно зачем. Авдей Семеныч вдруг почувствовал себя виноватым, как это с ним случалось в присутствии жены нередко.
– Да, так я того, Леля… гм… – бормотал он, глядя на часы. – Мне нужно торопиться на вокзал…
– Скажите, пожалуйста, какие нежности!.. Я предчувствую, что ты его притащишь к нам, и предупреждаю вперед, что совсем этого не желаю. У нас не постоялый двор…
Радостное настроение Авдея Семеныча как-то сразу погасло. Ведь он уже вперед уступал гостю свой кабинет. Пусть бы пожил, недельки две можно было бы и потесниться. Но у Елены Павловны были специально петербургские нервы, и она не выносила присутствия постороннего человека в своем доме. И спорить с ней на этом основании было невозможно, а только приходилось соглашаться, как и в данном случае.
Из дому Авдей Семеныч выехал огорченный, а тут еще и извозчик попался скверный. Едва-едва поспели к поезду. Авдей Семеныч торопливо бежал по платформе, вглядываясь в лица пассажиров, мелькавшие в окнах. А если он не узнает Окатова и тот с вокзала отправится с багажом прямо к нему? Но последнего не случилось. Из вагона третьего класса грузно выкатилась какая-то меховая масса. Это и был Окатов, одетый в две шубы. Друзья детства узнали друг друга почти сразу…
– Авдей Семеныч…
– Прохор Козьмич…
Друзья расцеловались, а потом начали удивляться, как оба постарели. Окатов оброс бородой до самых глаз, и прежними оставались одни глаза. Гаряев имел наружность типичного петербургского чиновника.
– Да, брат, вот как оба постарели, – громко говорил Окатов, крепко пожимая руку старого друга. – А ты – настоящий питерский чинодрал… ха-ха… Поди, и чин действительного статского советника имеешь?
– Около того… Вот что, Прохор Козьмич, мы напьемся чаю здесь, на вокзале, и поболтаем… А дома у меня жена не совсем здорова…
Авдей Семеныч лгал, не моргнув глазом. Окатов только посмотрел на него и что-то пробормотал себе под нос.
Друзья детства прошли в буфет и предались чаепитию, причем Окатов пил с блюдечка и вприкуску. Он раскраснелся и постоянно вытирал лицо каким-то бабьим платком с пестрыми разводами.
– Да, Авдей Семеныч, того… – повторял он, отдуваясь и чмокая. – Порядочно-таки воды утекло… Скоро и помирать придется.
Авдей Семеныч терпеть не мог разговоров о смерти и только морщился. Между прочим, он дипломатически ввернул в разговор, что есть очень удобные и недорогие меблированные комнаты, в которых можно будет устроиться на время. Когда Окатов посмотрел на него прищуренными глазами, он немного смутился и перевел разговор на общих сибирских знакомых. Представьте себе, семья Корчагиных вся вымерла, Егор Коротких два раза овдовел, Чикалевы разорились, Мишка Колотилов разбогател, разорив всю родню, и т. д. В общем, веселых вестей было мало…
– Все, брат, у нас по-новому пошло, – объяснял со вздохом Окатов. – Старики повымерли, теперь наша очередь, а что из молодых выйдет – еще на воде вилами писано…
– Ну, а железная дорога?
– Что дорога… Голод она нам привезла – вот тебе и железная дорога.
– Это ты напрасно, Прохор Козьмич… Железная дорога – великое дело. Теперь по всей-то Сибири пять – шесть миллионов населения, а будет пятьдесят. Одним словом, идет к вам цивилизация..
– Вот она где нам, ваша-то цивилизация, – проговорил Окатов, указывая на свой широкий красный затылок. – Коснулась она нас даже очень. И какого только народа не наехало, а скоро и нам житья не будет. Да вот я вылез из своей берлоги, чтобы похлопотать в Питере кой о чем. Дела, братец ты мой…
