Авдей Семеныч облегченно вздохнул, когда водворил друга детства в меблированных комнатах на Лиговке. Про себя он даже согласился, что жена права, не желая принимать сибиргостя к себе в дом. Одни сибирские шубы чего стоили, а потом эти ужасные мешки вместо чемоданов, точно у переселенца. Совестно было бы перед собственным швейцаром. Наконец, Окатов делал все так громко: стучал ногами, двигал стулом, хохотал, сморкался. Петербургский чиновник начинал чувствовать себя в его присутствии каким-то больным человеком, как расколотая посуда, которая дребезжит, когда хлопнут дверью.
– Я, брат, теперь завалюсь спать на двои сутки, – объяснил Окатов на прощанье. – Надо отоспаться… Ведь целых двенадцать ден не спал на железной дороге. Так, как заяц, закроешь один глаз и лежишь всю ночь, настоящего сна ни-ни!
Окатов сдержал свое слово, проспал «двои суток» и явился с визитом к Гаряевым только на третий день. Он принес прямо в кабинет небольшой деревянный бочонок и какой-то таинственный сверток, заделанный в рогожку. Авдей Семеныч очень обрадовался ему, а Елена Павловна приняла его довольно сдержанно.
– Я так много слышала о вас от мужа, – проговорила она как-то особенно кисло.
– Ну, это он напрасно, – ответил Окатов. – Невелика птица, о которой стоит говорить… А вот я вам, сударыня, привез сибирских гостинцев: в бочонке соленые омули, а тут бутылки с наливкой из облепихи. Моя баба отлично делает наливки…
Елена Павловна при слове «моя баба» поморщилась, а Гаряев радостно заметил:
– Омули? Ах, вот это отлично… Леля, облепиха – это наша сибирская ягода, которую называют сибирским ананасом. Спасибо, Прохор Козьмич… Из омулей мы устроим сибирский пирог… да?
Гость довольно бесцеремонно осмотрел всю квартиру, удивился ее цене и все покачивал головой.
– Да, по-барски живете…
– Нельзя, Прохор Козьмич, от других отставать, – точно извинялся Авдей Семеныч. – Я, собственно говоря, не люблю все эти обстановки… гм… да…
– Пыли много наберется, – согласился Окатов.
Елена Павловна была недовольна, что гость явился с первым визитом прямо к обеду, точно не мог выбрать другого времени. Она дала понять это мужу без слов, и петербургский муж принял виноватый вид.
За обедом собралась вся семья, и все смотрели на сибирского гостя, как на заморского зверя. Кока шепнул Милочке:
– Обрати внимание, какой у сибирского друга красный нос…
– Мне кажется, что он вот-вот подкрадется с пальцем к собственному носу… – ответила Милочка, принимая по-институтски невинный вид.
– Я тоже подозреваю, что он имеет довольно смутное представление об употреблении носовых платков… Это открытие цивилизации еще не дошло до Сибири, как употребление мыла и ножниц.
Молодые люди шептались довольно невежливо и сдерживали смех. А гость ничего не замечал и держал себя довольно развязно. Он громко захохотал, когда горничная подала маленький графинчик водки и какую-то ликерную рюмочку.
– Я, Прохор Козьмич, ничего не пью, – объяснил Авдей Семеныч.
– А я все пью, Авдей Семеныч… Только не найдется ли у тебя рюмки побольше?
«Он напьется и устроит какой-нибудь скандал», – решила Елена Павловна, с ужасом наблюдая, как гость хлопнул две рюмки.
– По-нашему, по-сибирски, сударыня, между первой и второй рюмкой не дышать, – объяснил Окатов, прожевывая кусок селедки. – Да-с… А вот скоро у нас введут в Сибири винную монополию, водка будет дешевая.
Хлопнув Авдея Семеныча по коленке, Окатов прибавил:
– Как ведро водки выпьем, так рубль двадцать копеек в кармане… Ха-ха!..
– Сибирская политическая экономия, – шепнул Павлик Милочке. – И очень просто…
А гость продолжал ничего не замечать, даже когда Кока довольно ехидно его спросил:
– Прохор Козьмич, а вы умеете закусывать водку живой рыбой?
– Даже отлично… Спросишь живую стерлядку, графинчик водки и закусываешь.
– Живой стерлядью? – с ужасом спросила Елена Павловна.
– Да… Ломтиками ее нарежешь, перчиком посыплешь, солью – и отлично.
– Это ужасно…
– Нисколько, сударыня. Ведь едят же живых устриц…
Выпив графинчик, Окатов раскраснелся и окончательно повеселел. Когда подали рыбу, он опять осрамился, потому что начал ее есть с ножа. Елена Павловна старалась не смотреть на него, а Милочка убежала из-за стола, чтобы отхохотаться в коридоре. Но там вышла новая беда: в коридоре Милочку остановила горничная Маша и шепотом проговорила:
– И что только будет, барышня…
– Что случилось?
Горничная фыркнула, закрыв рот из вежливости ладонью, и объяснила:
– Бочонок-то, который гость привез, мы поставили в кухню, а от него такой дух пошел… С души прет!..
– Ну, это дело мамы…
А в столовой друзья детства предавались своим воспоминаниям, которым не было конца. Окатов после двух-трех фраз повторял:
– Авдей Семеныч, а помнишь, как мы с тобой голодали? Ах, как жрать хотелось… Смерть! Одежонка плохонькая, сапоги дырявые, брюхо пустое… А тут еще дерут и за букву ять, и за латынские спряжения, и за пение на гласы. Ох, как драли… Из своей кожи готов выскочить, – вот как драли, сударыня. Зато теперь уж нас ничем не проймешь, как дубленую кожу, которая не боится ни дождя, ни холода, ни жара.
