Дивились томичи на нового воеводу, словно бы воскрес Дмитрий Иванович, ну как две капли воды похожи были братцы, потому и страшно на нового воеводу смотреть, как на мертвеца воскресшего.
Но прошло не так уж много времени, и томичи поняли, что новый воевода мало на своего брата похож. То есть глаза, борода, фигура, рост, все, как у Дмитрия Ивановича, а характер – совершенно иной.
Воевода Осип Иванович первым делом начал расширять и благоустраивать свои хоромы. Сперва строительством занимались его холопы, прибывшие чуть позднее самого князя вместе с его женой Аграфеной, сынком Константином и разными пожитками. Затем князь приказал сборщикам ясака у должников-ясашных забирать как бы в заклад рабов ихних, а то и родственников. Случались при этом и драки, и стрельба. Но разве власти поперек встанешь? Сразу не отдашь, что просят, придет отряд казаков и силой заберет.
Ясашные мирились. Так появилось на дворе у князя несколько нерусских рабов. Их крестили и дали русские имена. Они тесали бревна, ломали камень, работали на пашне.
Молодую девку Таньку взяли в хоромы мести полы и помогать на кухне, ибо была шустра и хороша личиком, глаза – большие сливы, на тонких руках браслеты звякают, улыбчива, услужлива.
Князь решил в годы службы взять свое, да и за брата Дмитрия Ивановича покойного. Иные полоняне тут пригождались, других направлял в свои подмосковные имения. Хотелось увеличить дворню так, чтобы другие московские бояре завидовали. А иначе – на что же муки в этой морозной стране? И что за жизнь тут? Невежество и грязь. Того гляди, разбойники наскочат, а хуже разбойников летом гнус, а зимой мразы великие.
Князь тайно посылал своих людишек на промыслы, чтобы не в казну, а себе поболе набить в сундуки шкур лисиц, соболей и белок.
А еще рабы ему дичь заготавливали, рыбу ловили и солили, коптили и вялили, брали орех, грибы, ягоды. Кто плохо работал, для того всегда кнут находился. И кабальные знали: убежишь – найдут, у князя казаков хватит – поймают в любой тайге, в любом болоте, да и запорют.
Любил еще Осип Иванович выбрать из челяди своей особу попригожей да побеседовать с ней. И Аграфена, жена, тому не препятствовала. Она с сыном Константином бывало что еще устраивала? Придет к князю служилый с женой в гости, напоят гостя наливочкой с дурманом, уснет он, а женку его уволокут в комнату князя, где у него лежанка для послеобедешного отдыха налажена.
Князь с чужой женкой беседует, а Константин с Аграфеной друг друга отталкивают, заглядывая в щелку двери. Смешно ведь! Кому – смешно, кому – грешно.
Есть о чем посудачить зимними вечерами: все такие беседы на особину получаются. Двух одинаковых случаев нет. Эта потеха дак потеха! Они такое и в своих имениях на Руси устраивали, а уж в Сибири совсем утех нет, кроме этой.
Грех-то он грех, да забавно. И ревности у Аграфены давно нет. Не молоденькие. А его-то, могутного, на всё хватит, и ей останется, так лучше уж при ней, по ее выбору. А иную особу унизить хочется. После такого, только намекни ей, враз покраснеет до ушей и умолкнет.
И вот ушла Аграфена в гости к жене дьяка, Константин где-то бродил по чужим дворам. А на улице – сосульки до окон. Пьет князь от скуки, да не пьянеет, только скучнее делается.
Медведя зимой из леса привезли, сделали во дворе тыновый круг, туда Мишку пустили. Там он живет в неволе. Пошел князь, бросил косолапому буханку свежего хлеба, тот ее умял в один момент.
Еще скучнее стало. И подумалось почему-то: живу, как медведь в загородке. Старею вот… И слезы на глазах навернулись.
Вошел в светлицу, там Танюшка, басурманка, корчаги с цветами переставляла, заметила, что слезы у него блестят, спросила:
– Чего плачет тебе?
Ухватил ее за косы, в особливую светлицу потащил.
– Почто? – закричала девка. Кричи не кричи, князь перед ней, что медведь-великан и сила его медвежья.
Князю надоело возиться со шнурками и застежками, ухватился корявыми руками за ворот платья и разорвал его вместе с рубахой до самого низа, таким же манером разорвал длиннющие басурманские штаны. И осталась Танька лежать на бывших своих одежках как кедровое ядрышко.
Странно было князю на худосочном тельце видеть ладанку, снурок коей не удосужился сорвать. От ладанки исходил щемящий запах какой-то дурманящей травы.
И чувствуя этот запах, он как бы вступал в иной мир, где наколдовывают на травы и нашептывают на воды. И был он как в тумане.
И как бы проник он в тайный ребристый ход, в котором до него никто не бывал, и было сумрачно и жутко, и нерусское бормотание в сочетании со странным ароматом травки басурманской опьянили более, чем все выпитое вино.
И представлял он их в шалашах с кострами, где они глотают дым костра и поют свои гортанные песни. И как бы перенесся он в прошлое, где в диких набегах ухватывают и женок, и малых детишек, и сила встает превыше всяких запретов и небес. Там стоны удушаемых и убиваемых перемежаются со стонами радости. И жизнь темна, дика, страшна, а все же прекрасна.
