– К чему вы клоните, добрые старцы, не понял я, – ответил им Семен, – но слово ваше премудрое мы запомним. А идем мы в город к богомазу Герасиму Иванову, иконнику. Несем икону, чтобы он с нее новую написал.
– Это мы знаем, – сказал Максим, – а над словами нашими думайте. Не мы их говорим, нам свыше сказано.
– Спасибо вам, отцы! – сказал Семен и хотел дать им ефимок.
– Ничего с вас не возьмем за слово божие, – сказал Максим, – идите с богом да живите по совести.
Пришли Семен с Устиньей на гору. Глаза разбегаются – дома большие, за крепостью в остроге целые ряды их, поди найди Герасима!
Однако подсказали – куда идти. Встретил их Герасим, добрый мужик, улыбчивый, сам курнос, волосы лентой алой повязаны, чтобы на лоб не падали, глазам не мешали. В горнице у него – лепота, всюду иконы, иные уже готовы, иные сохнут. И краски в скляницах всех цветов, и кисточки беличьи и куньи.
Усадил Герасим Семена и Устинью на сундук, поставил перед ними на стол малый блюдо с кренделями да кружки со смородиновым квасом. Помолился, взял в руки доску с углублением с одной стороны, на выпуклую часть доски была наклеена рыбьим клеем-карлуком материя.
– Сие – ковчег, основа иконы, на лицевую часть левкас слоями нанесен, это графья, ею лики черчу. – И Герасим начертил лик Николая Чудотворца.
– Чудо! – удивилась Устька.
– Бог моей рукой ведет, – сказал Герасим, – но это лишь начало иконы, остальное допишу, когда подсохнет. Это верно, что чудо. Кому – чадо, кому – чудо. Еще мальцом, все, что видел, на заборах углем рисовал. И отдали меня в ученье к старцу, он был живописец, но уже слеп. Он в мои глаза из своих глаз все образы святые переложил. В том-то чудо мое и есть. Придите завтра, дописывать буду.
Пришли к Герасиму наутро, он им показывает ту икону, за ночь лик Николая Чудотворца оборотился ликом Спаса Нерукотворного.
– Ты почто икону подменил? – сказал Семка. – Нам поп Ипат велел Николая Чудотворца привезти.
– Лик иконы изменился божьим промыслом, – ответил Герасим, – ладно, начну вновь Николая Чудотворца писать, а на ночь пусть поп Киприан, собора настоятель, запрет недописанный лик в мастерской да на дверь печать поставит.
– Мы люди маленькие, – сказал Семен, – только поп Ипат нам про Спаса ничего не говорил. Пусть поп Киприан запечатывает, а мы посмотрим…
Вернулись Семен и Устинья на место постоя, стали свою лошадку овсом кормить. Григорий вышел, спрашивает:
– Ну что, когда икона готова будет?
– Чудо! – говорит Семен. И объясняет, как все было.
– Да, чудо, – подтверждает Григорий, а сам на Устинью смотрит. Как отужинали, Григорий Семена в свою светлицу позвал. Там – казаки, немец, князцы нерусские.
– Сейчас в кости будем играть, – поясняет Семену Григорий. – Давай с нами?
– Да не умею я.
– Ну так учись. На вот, винца выпей.
Гости пили вино, курили табун-траву. Григорий поднес коробушку с табаком и Семену:
– Покури-ка табачку, он отрада мужичку!
– Говорят, эта трава растет на могиле блудницы, – сказал Семен. – Курил я как-то раз, стошнило.
Григорий рассмеялся:
– Это сколько же блудниц надо похоронить, чтобы столько табака наросло? Царь сюда на продажу кажный год двадцать мешков присылает, да из аглицкой земли купцы везут. У меня-то табак Вильсон, только курнешь – пропадет весь сон! Пробуй.
Семен выпил, покурил и стал посмелее. Один мужик имел две денежки, а выиграл горсть серебра. За такие деньги крестьянину надо всю жизнь горб ломать.
– Сыграешь? – спрашивает Григорий.
А Семен думает: а почему не сыграть? Выиграю серебра, Устинье мехов наберу да материй добрых. Если про себя потихоньку молиться, так уж обязательно выиграешь.
Было не было, ночь – к утру, а у Семена уже ни одной деньги в кисе не осталось. Дернул сам себя за ухо, спросил:
– Что же теперь будет?
Григорий говорит:
– Любишь смородину, люби и оскомину. Да не трусь. Займу. Отыграешься и еще с барышом будешь.
– Ты уж займи, ради Христа, век Бога за тебя молить буду. А играть больше не стану, икону дождемся, и – домой.
На другой день Устинья и Семен сходили на гору к богомазу. Чудо подтвердилось. За ночь лик Чудотворца опять обернулся ликом Спаса Нерукотворного, хотя мастерская и была заперта отцом Киприаном. Он и сказал:
– Вы, чады, возвращайтесь в свою слободу, а отца Ипата я призову, когда икона будет готова. Надо будет вместе вознести хвалу Господу да крестный ход устроить. А ваша церковь отныне и вовеки-веков будет именоваться Спасской…
Пошли они с Устькой. А у Семена кто-то в голове тихонько подзуживает: «А что, если попробовать отыграться?» Пришли, и сказал он Устьке:
– Давай завтра будем покупки делать, а эту ночь еще ночуем?
А та и рада. Самой хочется подоле в городе побыть. Бабы в доме у Григория ласковые, знают много всяких баек. Сам хозяин любопытен, большой, говорят, был на Москве человек. И пригож. Хотя, кроме своего Семена, она никогда никого не полюбит.
К вечеру вновь собрались у Григория игроки. Правило такое: что есть на столе, – ешь и пей, еще принесут, если не хватит. И много людей в доме, а еды-то, видать, еще больше. И все шутят, все веселы.
