– Ну, бери карты, да получше смотри и думай, как ходить! – говорит Семке Григорий. – За битого двух небитых дают. Не отвалится голова, так вырастет и борода.
Вроде бы и выигрывать начал Семен, вроде бы и масть пошла. И сам не понял, как проигрался опять.
– Григорий Осипович, еще не займешь ли?
– Дважды занимать – из пустого в порожнее переливать. Ставь на кон лошадь.
– Кормилицу нашу? А на чем поедем? А пахать, возить на чем?
– Ну что мы будем воду в ступе толочь? Масло не собьется.
Сдали карты. Семка про себя молится Богу, просит всех святых угодников один только раз ему помочь, сегодня, а уж потом он всегда сам будет справляться. Но то ли его не услышали, то ли помочь не захотели, раз он в такое греховное дело, как игра, влез. Проиграл лошадь. Спрашивает:
– А телегу поставить нельзя?
Григорий удивился:
– А разве ж ты лошадь без телеги ставил?.. Ну ладно, ставь телегу.
И телегу проиграл.
– Григорий Осипович, что же это будет? Как же я без лошади, без телеги, без денег? Помилосердствуй.
– Погоди, – говорит Григорий, – знаешь, почему черт в озере сидит? По привычке. Вот и ты привыкнешь. Да ты не хмурься, ты вот колмацкого дымку глотни. Да не вороти нос, угля сажей не измажешь, курил табун, теперь колмацкого попробуй.
На подставке шар с водой, дым потянешь, он сквозь воду идет, булькает водица. Огонек в колмацкой трубке пыхнул, через воду к Семке перешел. Если пристально смотреть, лица игроков вытягиваются, растут, такие громадные, что в рот можно войти, как в пещеру. Сморгнешь – все на место станет. Григорий предлагает:
– Устинью на кон ставь.
– Дьявол!
Глянул Семен, а у Григория за спиной два белых крыла простерлись.
– А-а! Ты – ангел, ну тогда – ладно, ставлю Устинью.
Уж как старался Семен, как карты перебирал. Вроде игра хорошо пошла, сердце пело, и – бац! Проиграл Устинью! Спросил, часто моргая:
– Как же теперь? Ведь жена она мне?
Григорий успокаивает:
– Ну, чего ты? Женой и останется, чать Бог вас венчал. А полгода у меня работать будет, вот и записку кабальную я приготовил, ты руку приложишь, да вот и свидетели есть!
Мужики кивают, трубками дымя. Немец Васька Иванов говорит:
– От-шень кар-рош!
– Да как же я без жены в хозяйстве полгода буду? А посадские что скажут?
– Что нам – посадские? Мы люди городские. Законы знаем. И суд, и правеж, все у нас есть, – смеется Григорий. – А ты возьми да отыграй Устинью, и делу конец. Мы порядок любим. Как карта выпадет, так значит, Богу угодно.
– Так где же я денег возьму? Ты ж сказал, – не займешь второй раз?
– А ты себя на кон ставь.
– Как это? Что же, если я и себя проиграю?
– А полгода у меня будешь вместе с Устиньей работать. Еще одну записку-грамотку напишем.
Подумал Семка: вместе с Устькой? Тогда – не страшно. А может, отыграюсь. И стал тайком молиться и под столом карты крестом осенять. Не помогло, проиграл и себя. Что, как? Сам не мог понять. Только, что недавно сюда ехали, имел лошадь, жену, деньги – и нет ничего, и в кабалу попал?
Григорий по плечу его хлопнул:
– А ты не думай, не горюй! У меня служить – хорошо! И винцо будет, и еда, и табаку – сколь хошь. На, выпей!
Выпил Семен большой бокал вина, а ему еще налили, немец кричит:
– Дрюк ты мой! То тна!
Свалился пьяный, подняли его, отнесли в чулан, заперли. Григорий пошел в женскую половину, позвал Устинью:
– Грамоте знаешь?
– Совсем мало, поп Ипат учил. А что? Где Семен-то мой? Долго нет.
– Семен твой пьян сильно, а тебя он в карты проиграл.
– Что это ты, Григорий Осипович, как можно?! – гневливо раздувая ноздри, спросила Устька.
– Очень просто. Вот, смотри, кабальная запись. На полгода ты – моя. Вот он и руку приложил, видишь?
Устька глянула, побледнела. Да как он смог, Семен, бумагу эту подписать? Знать, не любил совсем? Где же он?
– Хочу Семена видеть!
– Идем, – взял ее за руку Григорий. Она руку выдернула, но за Плещеевым пошла. Отпер замок он, свечу зажег, – смотри!
Смотрит Устинья, а Семен пьяный не мешковине лежит, а рядом с ним баба ли, девчонка ли нерусская – соски торчат, и тоже пьяна, ни лыка не вяжет.
– Закрыть их, или пусть открыты лежат? – спрашивает Григорий. – Народу много по дому шастает, не дай бог набредут, увидят.
– Закрой их! – сказала Устинья и горько зарыдала. Плечи трясутся, платок сполз, косы за плечи упали, удивительно толстые и пышные, переливчатые.
– Не надо плакать, не надо, – погладил ее по голове Григорий, – не надо, пойдем, дам тебе винца легкого, заморского – горе залить.
Витая лесенка вела наверх. Григорий лез впереди, Устьку за руку тянул. Комнатка верхняя, теремная. Ковры на полу, ковры и на стенах, оружие дорогое по стенам развешано.
Григорий не стал зажигать свечу, луна светила загадочно, таинственно и колдовски.
– Пойду я! – рванулась Устька.
– Погодь, загадку разгадай: полна бочка вина, ни клепок ни дна Что такое? Не знаешь. Тогда пей отступное.
Чуть не насильно пить заставил, пролила половину. Еще загадку загадал:
– На тычинке – городок, в нем семьсот воевод. Что такое?
