Григорий дозволил, но Агафья беседовать с бывшим мужем не пожелала и Петюшку к нему не повела, как ни настаивал Григорий.
Так и уехали казаки в Кузнецкий ни с чем. Силантий в воеводскую избу и заходить боялся. Что скажешь? Что чуть живьем не зажарили? Воевода Афанасий Иванович сильно разъярился:
– Как так? Казаки одного беглого смутьяна привезти не могут? Их там – сила? У царя-батюшки силы на всех достанет. Усмирим, в ребро их бабушку! Успокоим! Десять лет, как пойдут какать, так и будут плакать. А может, вообще – всю остатнюю жизнь! Позвать Романа Грожевского!
Явился Грожевский. Сей поляк ссыльный крестился в православные, чтобы на царской службе быть ему мочно. Дворянство свое возвратил тем крещеньем. Щеголь, каждую пылинку с себя сдувает. Русы кудри – накладные, черны брови – наводные! А может, настоящие, мы не проверяли. Однако же воин изрядный, по заморским учебникам учён войска водить, крепости осаждать.
Говорит воеводе:
– По науке быть, надо крепче бить. Их там тридцать мужиков, а мы сорок возьмем. Корабль возьмем изрядный, на него – пушки, да одну большую, нагнать на них холода, чтобы поджилки тряслись, они и сдадутся, и другим неповадно будет.
А в Барбакане такое вино высидели, что во всём мире ничего подобного не сыскать, чем больше пьёшь, тем больше хочется. Это ведь отсюда такое слово пошло: «стакаться» – значит стукнуть стаканами, сойтись тесно. И стакались барбаканцы за милую душу.
А дозор на реке не дремал, вовремя увидел вдали черную точку. Она росла, выросла в щепку, потом – с собаку, а тогда и видно стало – бежит корабль. Пропела труба, прощай гульба!
Григорий велел одну пушку вытащить за ворота, запрятать в кустах да и затаиться. Сидеть тихо, корабль мчит лихо, подплывет на выстрел одним ядром борт пробить ловчее, другим – мачту сломить скорее. А наши браты остяки с другого берега реки незаметно в легких челнах подплывут да пустят тучу стрел с огнём. А пока чёлны пусть в кустах прячут.
Неруси говорят:
– Тоом, Тоом! – так река Тома у них зовется. Ну, как ни назови, только в горшок не сажай!
Тома-Тоом, да дело не в том! Только Грожевский отдал команду спустить сходни, как из кустов рявкнула пушка. А с другой стороны на корабль огненные стрелы полетели, одна стрела попала в бочонок с порохом, он и взорвался, покалечив несколько человек, а этого ни в каких военных учебниках не написано.
Но Роман велел и пожар тушить, и на берег сходить, и из пушек бить, и крепость окружать. А сам гонца послал за подкреплением.
– Ну, Аника-воин, – сказал воевода Афанасий Иванович, – корабль загубил, а махоньку заимочку не взял. Учили вас, да переучили. Сам туда поеду, я этому голутвеннику Гришке такое покажу, что ему небо с овчину покажется.
Сотня казаков самолучших, в плечах широких, бородатых, суровых, крови не боятся, в бою веселятся. Вьючные лошадки боевой припас тянут, под копытами травы вянут. Клонится лес, пыль до небес. Пушки медными зевами смотрят, не терпится огнём рыгнуть. В путь, в путь!
Долго ли, коротко ли ехали, но доехали. Выстроились, пики вздели, стяги развернули, запела труба. Эх, судьба! Судьба – индейка, а жизнь – копейка! Да и на копейке копейщик выбит не зря. Уря-уря!
На опушке выстроились пушки. Эх, дадим Барбакану по макушке!
Григорий вылез на тын:
– Эй, православные! По приходе к городу надобно отдать ему честь, каждому храму – по три поклона. Первый наш храм – изба, где вино сидим, второй – спальня, где на ваших жен глядим, третий – мыльня, где наши грехи смываем сильно!
Кланяйтесь давайте! А стрелять и не могите, у меня в рубашке заговоренные нити, меня серебряная пуля не берёт и медная не берёт, сорок чарок в рот, уж тогда – возьмёт!
Воевода покраснел как вареный рак, как в борще бурак, и глаголит так:
– Кто его поранит – серчать не буду, даже награжу, только до смерти не бейте, с него надобно допрос снять.
Стрельцы стреляют, один глаз закрывают, другим – пялятся, а Григорий с тына не валится. Пули – дон – дон! А в ответ – поклон! И налево поклонился Григорий, и направо, и посередке тоже. Кричит со стены:
– Эй! Криворукие! Еще одну пулю зря потратили! Я вот царю отпишу, не бережёте-де казенные припасы.
Воевода велел стрельцу ударить в барабанное лукошко: всем на приступ! Уря-уря! Стрельба пошла гуще, пушки катят пуще, пушкари колеса крутят, пушкари корзины с припасами волокут:
– А вот – угостим!
Пыль и дым. Лестницы уже у стены, это вам не к теще лезть на блины!
И вдруг сзади в спины красным кафтанам ударила пушка ядром, и несколько пищалей стрельнуло. Ах, чтоб вас, барбаканцев, раздуло!
Повалились нападавшие в разные стороны. Крик стоит:
– Обошли!
Тонет заимка в дыму и в пыли.
Кинулись конные в кусты, только что тут пушка была, пищали били. Никого не видать ни в лесу, ни в поле. Растаяли что ли?
Барбаканцы ушли в подземный ход, дыра искусно была замаскирована в кустах и задвигалась камнем.
Григорий знал счет. Сто обученных казаков, это вам не тридцать мужиков. Хвастай не хвастай, а гарнизон слаб, теперь одна надёжа – на баб. Созвал он всех и крестьянок, и горожанок, всем по ендове крепкой настойки дал выпить:
