– Змея Медяница! Зачем ты кусаешь добрых людей? Бери своих теток, сестер и дядей, и змей забери и родных и чужих, да жала повытащи ныне у них, и вынь свое жало из Дарьи моей, не то напущу целу груду камней. Не вытащишь жало, тебя я сожгу и пепел развею на дальнем лугу.
– Какова была змея? – спрашивает Григорий Дарью. – Не заметила?
– Как бы черна сильно, да в крапинку, а глаза под пленкой, как под рыбьим пузырем. Кольцо – в кольце, кольцо – в кольце. И как я в те глаза посмотрела, увидела как бы ход круглый, идущий прямо на небо, а там ангелы прекрасные хором поют. Больше ничего и не помню.
– Хватит и этого, – сказал Григорий, – через змею к ангелам никогда не придешь…
И – как в воду глядел. Кто-то стал ловушки с рыбой из реки по ночам вынимать. Была на заимке пара овец – и тех утащили. Так шкуру неподалеку с головой нашли.
Велел Григорий мужикам спать с оружием, по ночам стали дозоры ставить. И услыхали дозорные, как кто-то избушку, где меха лежали, обошел, да с двери пробует замок снять.
Крикнули дозорщики «караул!» да кинулись к избе, а из-за нее выскочили черные, лохматые, серые, рогатые и вопиют:
– Р-рья! Р-рья! Р-рья!
Страшно! Лесовики, лешие. Глаза отводят. В такого и стрелять пулей бесполезно. Он ее зубами ловит. Надо медную пулю, заговоренную, тогда – да, можно и духа убить, а так – нет, сам с жизнью простишься, или с ума сведут. Дозорщиками были тогда Холстинин да Грамаш, затарабанили в окна:
– Помогите! Бесы! Лохматые! Саблей рубим – не рубится!
Выскочил Григорий без штанов, с Дарьей лежал, от змеиных укусов ее долечивал, бежит, сам косматый, голый, а в руках – ничего нет.
Догнал одного лохматого, перекрестился, ухватил его за руки, за ноги, и – боком об баньку. Лохматый пикнул, засипел и зловонное облако выдохнул из себя, аж волосы опалило мужикам. Бадубайка из пищальки ударил огнем. Завизжали окаянные, через тын и дыры стали сигать. А один кровью капал.
Григорий разъярен, вилы с назьмов вытащил:
– В лесу и медведь костоправ! Я вас выправлю!
Один серый плюнул себе через правое плечо и, втянув голову в плечи, заговорил человеческим голосом:
– Не губи душеньку! Мы думали, тут люди живут, а оно вон чё!
– А чего ж, не люди разве?
– Да сверху ты обличьем немного с человеком схож, а сам весь в шерсти, коль не дьявол – кто ж?
– Одного спросили: отчего глуп, а он ответил, де вода у нас такая. Я православный, а вот ты что за оборотень? – строго спросил Григорий.
– Нетчики мы. Ушли с Руси за Камень. Сам знаешь, царь-батюшка велел казнить за воровство только на Руси. За Камень уйдешь – вина прощена. Нас могут только лишь к пашне али к заводу приписать. А мы работой всякой тяготимся, не приучены, ни на царя, ни на барина, ни на монахов горб гнуть не хотим. Нигде нас в бумагах нет, не записаны, потому нас и нетчиками зовут. В нетях ходим. Еще порой серозипунниками кличут, зипунишки-то старые, драные. Обносились.
Григорий протер глаза:
– Похоже, правда, что не черти, только мелкие вы, да и грязью заросли. Грязь с вошью с вас соскрести, так и людьми станете. По ошибке, видать, загубили одного.
– Да, Ярошка не жилец, искровился, и Дружинку ты о баньку расшиб. А вот Яремка, Мемейка да я, Якушка, живы пока, слава тебе господи!
– По чужим амбарам шарить, так и с остальных дух выбьют.
– Нас, нетчиков, бывало, ватага в сто человек собиралась. Шорцев да телесов грабили, а не только, что мелкое что. Да мы от ватаги отбились. Нам лишь бы поесть…
– Я же говорю – мелочь вы. Да ладно, живите в Барбакане. До утра в амбаре. А уж побанитесь, чистое белье оденете, тогда будете жить в избе. А если, что не по мне – запорю, я хоть не царь-батюшка, а в этой заимке для вас старше царя. И вином, едой обласкаю, и бабу дам, а не будете слушать – шкуру спущу.
И пошел голый царь к болезной Дашке, а «духи» в сарай потащились.
Наутро оказалось – все живы, и ушибленный о баньку, и Бадубайкой подстреленный. Всех отмыли, всех своими травками Григорий подлечил. Стали люди как люди. Правда, ростом мелковаты. Но – ничё.
А Якушка великий затейник хоть сказки говорить, хоть рожи строить, хоть глаза отводить. Был в Руси он петрушечником. Его за то и били там кнутом. Сбежал за Камень, а то по указу Федора Михайловича в тюрьму хотели сдать. Бывало бабы попросят:
– Якушка, сказку!
Он начинает:
– У хозяина сад, в саду виноград, ворона летает, ягодки ворует. Мужик взял колоду, налил в её воду, ворона летела, в ту воду села, торбалась, торбалась, выторбалась. Сохла, сохла, высохла. Взмахнула крылом, ушиб её лом, упала в колоду, в холодную воду. Торбалась, торбалась, выторбалась. Мокла, сохла…
И не было этой сказке конца. Заводил Якушка другую сказку и той тоже конца не оказывалось. Смешил всех присловьями разными.
Бабы на заимке помаленьку хозяйство вели, мужики избы ставили, лодки строили, охотились, рыбу ловили. А в Томе гулял красноперый хариус, остроносая стерлядка сигала и ходили жирная нельма да благородный осетр.
