Барбаканцы коптили мясо и рыбу впрок, каждый свой выполнял урок. И шли от неволи сюда и тоски беглые женки, волхвы, казаки, и уползали сюда, как ужи, от неудобства, от злобы и лжи. Везли инородцы меха свои лучшие, везли и сыры золотые, пахучие, ибо за все тут платили сполна женскою лаской и чаркой вина.
Стало на заимке больше трех десятков людей, жили получше, чем в неведомом беловодском царстве-государстве, о котором на базарах бывало волхвы распевали. Все спали со всеми. Ели все из одной огромной общей миски. Но первый кус всегда был Григорию да двум его женкам, Агафье да Дашке. А Петька, единственный на Барбакане ребёнок, обласкан был более, чем какой-либо иной мальчик на земле. И говорил своим барбаканцам и барбаканкам Григорий таковы слова:
– Вот разживёмся конями, сбруей, оружием, добрыми лодками, поведу вас в страну вечного счастья. Всё по дороге возьмем, что оружьем и силой возьмется, радость вовеки не переведётся. Да не смутят вас походы и битвы, ешьте и пейте, и пойте молитвы!
Потеряв жену и ребенка, Силантий затосковал, а отец его древний от всегдашней тоски по внуку и вовсе преставился. Старому – много ли надо? А тут – такой удар.
И у других казаков и заводских мужиков женки сбежали. Куда, зачем? Но не зря у бухарцев и прочих черных персиянцев толкуют, что в стенах есть мыши, а у мышей есть уши. Хребтины земли болезные тоже чувствуют, кто, куда скачет. Земля травами своими плачет. А если трава по ночам шелестит, то это земля о своём говорит.
Всё стало известно воеводе Афанасию Ивановичу. Нежданно-негаданно вырос неподалеку Кузнецкого города другой город! И там есть свой воевода Григорий Плещеев-Подрез. Вот те на!
И вызвал Силантия воевода, и стал допытываться: как? Не уследил? Не донёс! Приставом был назначен! Упустил преступника, да еще и собственную жену с робятенком потерял? Где это видано, где это слыхано у военных людей?
Велел воевода брать казаков да скакать к заимке той, городком оборотившейся, мол, командуй, Силантий, жену с сыном выручи из плена, а злодея Плещея свяжи по рукам и ногам и доставь к допросу! Сам такое неслыханное злодейство допустил, сам его и искореняй!
Силантий гневом воспылал. Саблю наточил – волос сечёт, рушницу зарядил, трех самолучших казаков с собой позвал. Уж я этому проклятущему злодею покажу кузькину мать! У этих казаков тоже женки на Барбакане прятались. Казаки зубами скрипели, обещали всем барбаканцам ребра пересчитать!
Скакали, аж лошадей загнали, распалились по дороге, только доехать – уж мы их! Ух!
Подъехали наконец посланцы воеводы к Барбакану. Ну дела! Стена! Всё по-правдишному. На стене дозорный смотрит:
– Чего надо?
Силантий говорит:
– Вора Григория Плещеева как беглого и преступившего против царя и воеводы должны взять под стражу и отвезти в тюремную избу. А также велено всех беглых женок забрать, отвезти домой и бить кнутом. С остальными разберёмся потом.
Дозорный попросил подождать: мол, доложу. Затем ворота распахнулись, вылетели оттуда в вывернутых шубах явные нехристи с визгом ужасным, мигом набросили арканы на всех четверых посланцев воеводы, за ними и другие выскочили:
– Баран-барабан, тарабун-шарабун, шерсти клок, вилы в бок, выйдет толк, будет прок!
И визжат проклятущие, и в заслонки стучат, и на скрыпках скрыпят.
И потащили связанных казаков в крепостцу.
Вышли на высокое крыльцо Григорий с Бадубайкой. Григорий обернулся к своим и спрашивает:
– У нас есть еще жареные мужики в запасе, али уже всех поели?
Один чёрный и злобный, в колпаке дурацком, отвечает:
– Последнего вчерась сожрали за ужином, даже и не хватило на всех. Я так всегда хожу голодный, шибко редко мужики нам в полон попадают, жарить уже некого.
– Ну тогда, – говорит Григорий, – вот этого, самого здоровенного на обед зажарьте, да смотрите, чтобы не пригорел, а только подрумянился. – И показывает на Силантия. – Остальные пусть пока в сарае сидят, а то если всех сразу зажарить, так заклекнут, как в прошлый раз, невкусные будут. Мы ведь больше одного мужика в день все равно не съедаем, у нас еще ведь и горох, и репа есть.
Схватили тут нехристи Силантия, к костру тащат, который во дворе для готовки пищи был разведен. Взяли Силантия за руки и за ноги, над костром держат, на казаке уж и одежда дымиться начала, а они его – то одним боком – к костру, то – другим.
Григорий говорит:
– С одёжей он долго жариться будет и невкусно, пусть разденется.
Силантия отпустили, но аркан с шеи не снимают. Упал Силантий на колени перед Григорием:
– Батюшка, царь Барбаканский, или как тебя еще величать? Прости меня, грешного, не надо меня жарить, не надо меня есть, я тебе живым больше пригожусь. Не губи душу, всё, что хочешь, буду делать для тебя, хоть матушку-Тому ложкой вычерпывать.
– Ладно, – говорит Григорий, – на первый раз прощаю, но только чтобы больше сюда не ездил. И отныне и во веки веков ты теперь будешь зваться Силантием Жареным, так и знай, что теперь ты не Агеев, а Силантий Жареный, и внуки твоим тоже будут Жареными, и правнуки.
– Батюшка, дозволь сынишку Петюшку посмотреть?
