Но, если уж совсем честно, дело было не только в этом. Признаться Трейси в измене означало бы показать, что я могу быть такой же неосторожной, как и она. Более того: моя сестра не состояла ни с кем в отношениях, у нее не было детей, она не считала себя более приземленной, сознательной и ответственной.
Как я стала такой легковерной, доверчивой, порочной?
И кто я такая, чтобы указывать Трейси, что ей делать?
Да, моя жизнь превратилась в бурлящий мутный хаос, но одно теперь было совершенно точно: разгребать его мне предстояло в одиночку.
Знаменитый поэт однажды назвал апрель «самым жестоким месяцем» [1]. Насколько я помню из университетского курса английской литературы, его сочли жестоким, потому что, в отличие от зимы, которая «сохраняет в нас тепло, укрывая снегами забвения», апрельское таяние не только обнажает скрытый под снегом тлен – оно пробуждает надежду на обновление, на изменение, на более светлые дни…
Надежду, которая в конце концов никогда не сбывается.
В моем случае речь шла не столько о несбывшихся надеждах, сколько о невыносимом сожалении о содеянном, постоянном страхе разоблачения моей опрометчивой интрижки и беспросветном ужасе перед тем, что все может пойти еще хуже.
Поэтому, несмотря на тревогу о благополучии отца, я струсила и предпочла затаиться, держать свои мысли и опасения при себе и не раскачивать лодку.
Какая разница, если Элиз нужны только отцовские деньги, если она унаследует все, а нам с Трейси не останется ничего? Это деньги нашего отца, и он имеет право распоряжаться ими по собственному усмотрению. Какое я имею право вмешиваться, если он счастлив?
«Моя мать продолжит приносить счастье твоему отцу до тех пор, пока будет в силах переносить его весьма властный характер», – сказал мой бывший любовник.
«А когда этот “весьма властный характер” станет невыносим, – думала я, подспудно ощущая в этих словах скрытую угрозу, – что тогда?»
Мысли без конца возвращались к предположению, что Элиз могла приложить руку к смерти нашей мамы и что роковое падение с лестницы вовсе не случайно.
Возможно ли такое?
Не грозит ли опасность и нашему отцу?
А если так, могу ли я как-то этому помешать?
Эти вопросы занимали все время, пока я бодрствовала, и не давали уснуть по ночам. Но я все равно продолжала держать тревоги при себе, утешая себя тем, что мой брак вернулся в нормальное русло, отношения с сестрой, хоть и натянутые, по-прежнему стабильны – чему, несомненно, способствовало отсутствие Роджера-Эндрю – и даже общение с отцом, пусть и прохладное, приобрело доброжелательно-официальный характер. Я звонила каждую неделю, и мы понемногу разговаривали. Элиз продолжала терпеть его «весьма властный характер».
«Не лезь в бутылку», – говорила я себе, припоминая молитву Анонимных Алкоголиков: «Господи, дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить, мужество изменить то, что я в силах изменить, и мудрость отличить одно от другого».
Ничего изменить я не могла.
Во всяком случае, именно в этом я убеждала себя весь тот самый жестокий из месяцев.
А потом наступил май.
Прошел почти год после первой судьбоносной встречи с Элиз. Многое изменилось с тех пор. Мама умерла. Я изменила мужу. Женщина, которую я наняла сиделкой, теперь стала полноправной хозяйкой дома.
– Тук-тук, – услышала я голос, сопровождавшийся легким стуком в открытую дверь кабинета.
Подняв голову, я увидела Стефани Пикеринг в великолепном томатно-красном блейзере с белой блузкой и черными брюками.
– Кто-то глубоко задумался, – заметила она. – Я уже минут пять тут стою.
Я извинилась и жестом предложила ей войти.
– Что случилось?
– Просто хотела тебя поблагодарить, – сказала Стефани.
Подтянув один из стульев к моему столу, она села и закинула ногу на ногу, демонстрируя ярко-красные «лабутены» с тонкими каблуками умопомрачительной высоты.
– За что?
– Сейчас звонил твой отец. Похоже, они все же решили продать дом.
– Что?
– Тебя это удивляет?
– Что? – повторила я тот же вопрос, который всегда задавала, когда не знала, что сказать.
– Извини. Я просто решила, что ты как-то связана с переменой решения и сумела переубедить отца…
– Прости, – снова извинилась я. – Отец сказал, что думает продать дом?
– Спросил, заинтересован ли еще тот клиент в покупке. Конечно, пришлось признаться, что этот поезд уже ушел, но я вполне уверена, что быстро найду другого покупателя. Я еду к ним сегодня днем, чтобы еще раз осмотреть дом, и беру с собой еще нескольких агентов, чтобы точнее оценить перспективы. Боже, – спохватилась она, – вижу, ты расстроилась.
Я покачала головой, не зная сама, в чем дело.
– Надеюсь, ты не злишься, что Вик обратился ко мне? – спросила Стефани прежде, чем я придумала ответ. – Уверена, он решил, что будет лучше, если продажей займется посторонний человек. Тогда трений можно не опасаться.
С каких это пор мой отец стал опасаться трений? Он обожал их. Это был его хлеб.
– Разумеется, я буду очень рада, если ты составишь мне компанию сегодня днем. Если, конечно, хочешь.
Едва ли в мире нашлось бы то, чего мне хотелось бы меньше.
