Дэнни Торранс зашелся в отчаянном крике. Дата пропала с циферблата часов. Пропал и сам циферблат, который вновь сменила круглая черная дыра, все разраставшаяся и разраставшаяся, как зрачок перепуганного насмерть человека. Дыра поглощала и втягивала в себя все предметы, Дэнни качнуло вперед, он начал падать и…
…и упал с кресла.
Какое-то время он лежал, тяжело дыша, на полу бального зала.
И под каждой блестящей и внешне такой симпатичной маской могло скрываться не известное ему пока лицо того зверя, той бесформенной фигуры, что преследовала его по темным коридорам отеля с горящими, бессмысленными, жаждущими крови глазами.
О, как же он страшился увидеть это лицо, когда придет время разоблачить себя и снять маску.
мысленно закричал он изо всех сил. Его собственная голова словно завибрировала от мощи этого безмолвного призыва.
А у него над головой на каминной полке часы, которые он сам завел серебряным ключом, продолжали отсчет секунд, минут и часов.
Дик, третий сын миссис Холлоран, одетый в белые поварские одежды, с сигаретой «Лаки страйк», свисавшей из угла рта, задним ходом вывел свой знаменитый «кадиллак» со стоянки позади оптового овощного рынка «Уан-Эй» и медленно двинулся вокруг здания. Мастертон, один из совладельцев рынка, со времен Второй мировой войны так и не избавившийся от привычки шаркать ногами, заталкивал под высокие своды склада огромный ящик салата-латука.
Холлоран нажал кнопку, опускавшую стекло со стороны пассажирского сиденья, и окликнул его:
– Продаешь авокадо втридорога, старый скряга!
Мастертон обернулся через плечо, распахнул рот в улыбке, продемонстрировав все три золотых зуба, и проорал в ответ:
– Если это дорого, то затолкай их себе сам знаешь куда, дружище!
– Подобных слов я никому не забываю, брат. Однажды придется держать за них ответ.
Мастертон показал ему средний палец. Холлоран ответил любезностью на любезность.
– Вижу, основательно пополнил свои запасы? – заметил Мастертон.
– Что есть, то есть.
– Приезжай завтра пораньше, и я продам тебе молодой картошечки, какой ты отродясь не пробовал.
– Пришлю помощника, – сказал Холлоран. – Ты приедешь вечером?
– А виски будет, брат?
– Заказ принят.
– Тогда жди в гости. И между прочим, не разгоняй свой драндулет слишком сильно по дороге домой, слышишь? Тебя уже и так знает каждый дорожный коп отсюда и до самого Сент-Пита.
– А ты, значит, у нас такой осведомленный? – спросил Холлоран с усмешкой.
– Да уж осведомленней тебя, дружище.
– Вы только послушайте этого зазнавшегося ниггера! Впрочем, кто тебя станет слушать.
– Ладно, вали отсюда, пока я не закидал тебя салатом.
– Валяй кидай. На халяву беру все.
Мастертон схватил кочан салата и замахнулся. Холлоран пригнул голову, поднял стекло и тронулся в обратный путь. Чувствовал он себя превосходно. Правда, последние полчаса его преследовал запах апельсинов, но чему удивляться? Ведь он только что побывал на рынке, где торговали овощами и фруктами.
Половина пятого вечера, 1 декабря, и почти по всей стране зима уже вступила в свои права, напустив зверского холода. Но только не здесь. Местные мужчины по-прежнему ходили в одних футболках, а женщины – в легких летних платьицах или шортах. На крыше здания «Первого банка Флориды» цифровой термометр, украшенный огромными грейпфрутами, показывал 79 градусов[19].
На заднем сиденье его лимузина лежали две дюжины авокадо, ящик огурцов, а еще коробки с апельсинами и грейпфрутами. Это не считая трех сеток бермудского лука – сладчайшего овоща, придуманного Создателем, – мешка доброй стручковой фасоли, которую он подаст сегодня на гарнир (и девяносто процентов клиентов вернут его недоеденным), и одной огромной синей хаббардской тыквы, предназначавшейся исключительно для личного потребления.
