Довольно кивнув, Лучезар вернул находку в ножны, положил его на комод, глянул на разбросанные вещи и спустился в кабинет. Присев за стол, решил написать новую поэму, но и тут его ждал крах. Через десять минут служанка принесла обед, и Лучезар молча его съел, забыв, конечно же, отсчитать служанку за то, что убиралась не на совесть.
Когда наступил вечер, Княжич принял ванну, натеревшись мочалкой так, что аж кожа запылала. Затем облачился в чистую тёмно-синюю расшитую красными нитями рубаху — ещё Клара вышивала — поверх натянул свитер — мамина работа. Надел подштанники — на всякий случай, упыри не мерзляки, но мало ли. Сверху кожаные чёрного цвета штаны. Обувь долго выбирал: или весенние высокие ботинки на мягкой подошве, из мягкой кожи, или высокие ботфорты, тоже весенние, с вышитыми на них узорами. Зимние сапоги-унты он оставил через некоторое время и долго сидел над весенними в глубокой задумчивости, будто решая глобальную задачу, от которой зависела судьба целого мира. В итоге выбор пал на ботинки. В ботфортах зимой не удобно ходить, почему-то подошва скользит. Хотя весной, когда снег сходил и оттаивали реки с озёрами, высокие сапоги очень даже спасали.
Плащ выбрал сразу. Кожаный, с капюшоном, свободный, с тонкой меховой подкладкой и оторочкой. Шапку решил не брать, не любил головные уборы. Если только капюшон. И он был. Надев пальто, помахал руками, прислушиваясь, ничего ли не стесняло движений, затем присел, потом вскинул ногу. Пятнадцать минут Лучезар потратил на то, чтобы вновь привыкнуть к верхней одежде. Шутка ли больше тридцати лет ходить в тапочках, иногда в носках, летом с голыми ступнями и без верхней одежды. И лишь два раза в год выходить во двор, чтобы прогуляться, потому как больше либо нельзя, либо лень. Это не знающие думают, а что тут такого, надел шубу спустя двадцать лет и пошёл. Ага. Ну если только надеть и пойти, то да. Может. А если ещё и драться?
Оставшись собой довольным, Княжич скинул плащ, бросив его на кровать, затем ботинки. Сел на кровать. Затем прилёг. Полежав так немного, задремал, а когда открыл глаза, на кухне кто-то суетился. Служанка принесла ужин.
— Принеси мне ещё, — сказал Лучезар, глянув на поднос и остановив своей просьбой её у выхода из спальни. — Пирожков, сала и лука. И конфет хочу. И печенья. Желательно, кулич.
— Простите? — не поняла женщина, но Лучезар не стал ей ничего объяснять. Отодвинул стул и сел на него. Взял ложку.
— И крови, — крикнул он в след уже спускавшейся вниз прислуге.
Когда он доел и, спустившись в библиотеку, присел в кресло с книгой, служанка вошла в палаты неся на подносе его заказ, а в руке графин с кровью. Затем поднялась на кухню, забрала пустую посуду, осведомилась, нужно ли ещё что-то, но не услышав ответа, ушла. Лучезар дочитав главу, отложил книгу, подхватил поднос, поднялся с ним в хороминку, скинул пирожки, кулич и конфеты в один пакет, сунул его в мешок. Сало и лук положил в другой бумажный пакет, которые оказались в кухне, и тоже сложил в дорожную суму. Глиняную бутылку с кровью пихал уже так, что мешок трещал по швам. Потом он несколько раз порывался вытащить еду, кроме конфет и печенья с куличом, но каждый раз передумывал.
Лучезар покривит душой, если скажет, что вопрос Серебряного о том, хочет ли он выйти отсюда не взволновал его. Надо признавать правду и Княжич её признавал. Конечно, хочет. Даже сильно хочет. Оттого день тянулся резиной, не смотря на то, что к нему заглянула Светлана. Стоило ей уйти, как всё замедлилось вновь. Лучезару невыносимо сильно хотелось, чтобы время сейчас побежало так же быстро, как мёртвые кони по хорошей дороге. Но даже вечер над ним издевался, и снег, на который он в очередной раз решил посмотреть, когда на город опустились сумерки тоже падал не торопливо, порой казалось, что даже зависая.
Служанка пришла забрать поднос в восемь вечера, это был последний раз, когда она переступила порог «камеры» Лучезара Узника. Как только она ушла, Княжич включил хроникус. Маленький прямоугольный аппарат, разрисованный специальными рунами, который имел четыре небольших динамика, вздрогнул. Сначала зашипел, потом захрипел. Лучезар попытался вспомнить, когда в последний раз включал радио, но так и не вспомнил. Покрутив колёсико, он наткнулся на хриплый голос, что пел про холодную зиму, потом заговорил голосом Петрушки-кормушки, а когда Лучезар нашёл другую волну бренькнул домрой. И сразу же вспомнился Кощей, Сила, Потап, Тимур и другие побратимы.
