— Они пришли, как гости. Как гости, Зорюшка, — а так его называла Клара, и Лучезару это тоже нравилось. У всех у них было своё, своё имя для него. Так, наверное, ни в одной семье не было. — Они пришли с большим пирогом и чаем. И принесли вино и корзину фруктов. Они говорили о том, что очень дорожат дружбой с нами. Что вот их дети хотели бы сдружиться получше с Миланом… И с тобой. Послушать о твоих походах. Что ты нам рассказываешь, когда приезжаешь домой на пару дней…
Клара никогда ему не говорила о том, как всё произошло. Рассказывала всегда поверхностно, ей было больно вспоминать, а Лучезар не настаивал. Сегодня Клара умирала. Ей осталось немного. Запах смерти отчётливо витал в её маленькой хороминке.
— А Милан тогда уехал в гости к Дамире, с ней он не боялся выходить из дома и ездить на другие улицы. Мама, папа и я были этому рады. Этому и тому, что у Милана появилась женщина. И пусть нашему мальчику было сто пять лет, но он был милым. Матушка наша Светланушка, пусть век её будет длинным, продлевала ему молодость… и жизнь… Он был таким же наивным, как мы, — Клара всхлипнула. — Всякие гадкие людишки за глаза называли его дурачком… Дамира никогда… Но кто же знал, Зорюшка. Кто знал, — и издала хриплый стон боли.
— А потом, — чуть успокоившись продолжила Клара, — потом случилось… Вдруг всё перевернулось. Так стало гадко… Жутко… Страшно… Казалось, что гниль лезет из всех углов. Стало тяжело дышать. Стало тошно, воняло смрадом… Ах, Зорюшка, Зорюшка…
Лучезар сидел на полу, рядом с кроватью на которой лежала Клара. Ему разрешили проститься с нею, стражники стояли за дверью, ждали, когда он выйдет. Не мешали. А Клара, вместо того, чтобы что-то тёплое сказать, открывала ему ужасную тайну, от которой в венах стыла кровь и тугим узлом стягивалась душа.
Склонив голову и упершись лбом в кровать, он слушал. Слушал. Слушал… Не смея перебить её И не смея посмотреть на умирающую любимую и дорогую Клару, последнего члена его семьи. Когда она уйдёт в темноту, а потом по звёздной дороге, он останется один. Совсем один. Его душили слёзы, боль и страх.
— Я была на кухне, разливала чай. Когда всё это началось, побежала в горницу, а там… Там мама… Она убила её. Мата Серебряная. Убила. Оторвала… оторвала… — старушка захлебнулась в своих словах, но потом судорожно вдохнула и продолжила. Была ли она в себе или уже не понимала, где находилась и что говорила, но для Лучезара тот момент был истиной. — А папу убил Николай. А сын Ельника, Игнатушка, убил Агатушку. Так жестоко. Он бил её мечом, бил, старенькую такую, немощную. Бил и бил. Рубил, на части… А потом отрубил голову. Нашей славной Агатушке. Я испугалась… Кха… — Клара заплакала снова, но тут же продолжила. — Испугалась, Зорюшка. Мне нет прощения. Испугалась. Побежала. А за мной эти две девки. Дочери Серебряных. Одна меня в спину ударила, а другая пнула… Пнула… Пнула… Я не знаю сколько раз она меня пнула… Потом Лена взяла меня за волосы и стала мне откручивать голову. Она крутила её и я слышала как ломаются мои кости… — не своим голосом вдруг заговорила Клара. Глухим, низким, жутким. Лучезар поднял голову, сердце пропустило удар. Кларушка! Взгляд Клары уже стекленел. — А потом бросила на полпути и сказала, чтобы Варвара сама отрезала голову. Но её кто-то позвал, а Елена сказала, что не хочет марать руки и сказала, что пойдёт добьёт сук, что тявкают на дворе. Тех девочек, которых так сильно любил Милан, и которые совсем недавно ощенились… Там была ещё Аннушка, дочь Цветковых… — Зорюшка, — вдруг прошептала она и посмотрела на него осознанно, тёплым взглядом, таким, каким она всегда смотрела на него. — Мой любимый братец Зорюшка…
— Да, сестрёнка Кларушка, — прошептал Лучезар, беря её сморщенную, худую ладошку в свои и прижимаясь к сморщенным пальчикам губами. — Я здесь. Я рядом…
— Мой дорогой и добрый Зорюшка… Помни, что я тебя сильно люблю…
Лучезара вырвала из бредового сна темнота. Густая, насыщенная, та самая темнота, что снится ему постоянно. Она вдруг наполнила его сознание и именно от этого спокойствия, умиротворения и тишины Княжич и открыл глаза, вырываясь в мир реальности, чтобы угодить в другую темноту. За окном царила глухая ночь. И к огромному удивлению Луна Лея не смотрела жутким оком, и Лучезар ощущал себя пусть и разбитым, но зато живым. И здоровым.
Княжич некоторое время лежал на постели и смотрел в потолок. Прислушивался к себе, анализировал. Яд из организма вышел, осталась лишь небольшая слабость. Раны затягивались, кости давно срослись, как суставы, жилы, мышцы. Суета прошедшего дня схлынула тоже, была глубокая ночь. Княжич заметил стоявшие на пузатом комоде часы, прищурился. Стрелки показывали половину пятого. Ну не ночь, а слишком раннее утро. Очень даже хорошо.
