— Моих родителей и правда убили, — заговорил он вместе с ней, но посчитал, что останавливаться не стоит. Он решил ответить на её любопытство. — Жестоко убили. Мою семью. Жорика, садовника, полуслепого упыря — да, и такое бывает, редко, но бывает, Агату — старую волчицу, что была экономкой и горничной ещё при бабушке с дедушкой, Иллону — чудо-повара, у неё пироги такие получались, что пальчики оближешь, а как она варила свекольник и гороховый суп, я когда приезжал домой всегда просил сварганить что-то из этого маленького, но любимого списка. Никита — старик-дворецкий, он как Агата ещё нашим пращурам служил. И Клара. Наша сестрёнка. Отец её подобрал на большаке, привёл в дом… Она стала нянюшкой Милану, моему младшему брату. Её не убили, потому что лень было, а может потому что желание пропало. Каприз, не более того. Затем про неё забыли, а она выжила.
— Значит, свидетель, — прошептала горячо Служанка. Кажется рассказ её привёл не в замешательство, а в негодование.
— Ну, даже если бы Графиня Светлана захотела, она бы ничего тогда не смогла бы сделать. Да и сейчас.
— Почему?
— Потому, — буркнул Лучезар, выбрав для себя один из уличных фонарей и всё это время он смотрел на него, будто в нём была какая-то особенность. — Чтобы что-то сделать, не достаточно одной полудохлой старушки, и не достаточно того, что сама Графиня, приехав на место убийства, видела знак, который мог нарисовать только один человек — он потом исчез… Нужно больше свидетелей. Других свидетелей.
— Вот как, — только и сказала Служанка.
Лучезар оторвался от созерцания фонаря и посмотрел на неё. Она думала о чём-то своём и ему показалось была грустной, даже более чем он.
— И за что же… их убили?
— За деньги. За что ж ещё можно убить хороших и добрых людей, — ответил чуть погодя он и снова перевёл взгляд на фонарь. — У моих родителей были хорошие накопления, были и семейные, но не так уж и много, чтобы считать их невероятно богатыми. Причиной жадности и ненависти стал я. Оказавшись в личной дружине Великого Князя Игоря Воевателя я приумножил капитал семьи в три раза, а так же открыл несколько своих счетов. Раскопки древних городов, книги, ну и кое-какие личные достижения на военном поприще сделали меня, так сказать, богатым человеком, и семья к этому не имела никакого отношения. Большой доход мне приносили древности: схемы, чертежи, описания, формулы, чёртовы флешки, карты памяти, телефоны, компьютеры, другая техника. Автомобили, самолёты, дроны… Коллекционеров много. Бывало находили редкие вещи. А бывало находили золото, серебро, драгоценные камни. Люди из прошлого были богатые и жадные. Оплата была и за переводы. В детстве я много читал, а мама учила меня языкам. Она сама была переводчицей. Много давали за культурные находки: живопись, литература, настенная графика. Особенно дорогая — скульптура.
Лучезар замолчал, но через несколько ударов сердца продолжил:
— У меня было много денег, но все, даже личные мои счета, принадлежали семье. Потому что я был частью семьи, а они были моей частью. У нас не было разделения. Всё, что моё, всё их. И наоборот. Всё это у нас забрали. Мою семью убили. Маму, папу, Клару… Милана. Он был простым человеком. Немного не таким как все. Он был добрым… Они довели его до самоубийства. Он повесился.
— У меня тоже нет семьи, — тихо проговорила Служанка. — Я совсем одна…
Лучезар мог бы спросить, где её семья, как умерла. А может её и не было вовсе, может она сирота? Но промолчал. Так они и сидели некоторое время, молчали. Смотрели в окно, каждый на свой фонарь, словно в том тусклом свете было спасение от болезненных воспоминаний.
— Варвара сказала, что завтра, то есть сегодня отдыхаем. — Служанка первая нарушила густую тишину и разорвала тихим голосом темноту.
— Понятно.
— Завтра на рассвете снова в путь.
— Ясно.
— Но это не точно.
— Елена устала?
— Елена устала.
— Как интересно.
— За вас переживала сильно.
— Приходила?
— Приходила.
— Не помню.
— Я её не пустила.
— Молодец.
— …С добрым утром, кстати…
— …И тебе добра с утра.
Антонию казалось, что они летели долго. Целую вечность. И когда, наконец, соприкоснулись с водой, боль пронзила ноги и пронеслась тупой волной до макушки. Вода сомкнулась над головами, подводное течение тут же подхватило их и понесло прочь. Антоний гибкой змеёй оторвался от Бешеного и вовремя. Бешеного выгнуло дугой, он открыл рот в немом крике, но тут же захлебнулся. Схватился за горло, потом попытался загрести руками, но сразу же мучительно сжался. Всё это происходило быстро, и даже несмотря на то, что их несло прочь от места падения, Антоний видел муки своей «жертвы».
