На нас с Дидье сражающиеся внимания не обращают. Теперь я вижу его: лежит неподвижно, рядом атур, но без серьезного ремонта арбалет уже не выстрелит. Разбираться, мертв мран или без сознания, мне некогда. Я собираюсь сделать последнюю в жизни глупость и вмешаться в схватку оборотней.
Сил на это почти не осталось… Клеймор кажется неподъемным, налитым ртутью. Понимаю, что нанести добротный рубящий удар попросту не сумею. Беру меч на манер турнирного копья: конец рукояти зажат под мышкой, гарда упирается в грудь, обе руки вцепились в рикассо… И бегу, стараясь набрать как можно больший разгон.
Получается плохо… Левой ноги у меня попросту нет. Я ее не ощущаю. В штанине нечто чужеродное, деревянная подпорка. Сейчас подломится и на том моя глупая атака завершится… Но кое-как бегу, с каждым шагом все быстрее.
Орайе все увидела сверху, поняла мою задумку – и атакует одновременно, но с другой стороны.
Меч вонзается в мохнатый окорок вэйвера, заглубляется, я наваливаюсь на него всем телом, стараясь вдавить, вогнать как можно глубже… Оглушительный рык бьет по ушам. Оружие вырвано из рук, легко, словно леденец у младенца. Какой лапой вэйвер меня достал, передней или задней, я не успеваю понять.
Удар. Боль. Хруст ребер.
Темнота.
Небо…
Голубое, бездонное… Лежу на спине и бездумно пялюсь в него. Кажется, если долго-долго, до рези в глазах, всматриваться, то можно будет увидеть чертоги Девственной Матери… Странно, что я не вижу их вблизи, не напрягая зрения. Все к этому шло.
Тишина.
Слышно, как шелестит трава, как стрекочут в ней кузнечики. Битва завершилась.
Интересно, сумею я встать?
Повернуться на бок удалось лишь со второй попытки, но чем дальше, тем тело становилось послушнее… Руки-ноги не сломаны, и на том спасибо. Бригантина на груди вспорота когтем вэйвера, а заодно камзол, рубашка и кожа… Пустяк, царапина. Глубокие вдохи отдаются резкой болью в ребрах, как минимум пара из них треснула… Тоже не смертельно. Ну а нога… С ногой все плохо. Повязка на бедре насквозь пропиталась кровью. Нужна перевязка…
Но мне не до того. Во все глаза смотрю на гаргулетту, зрелище воистину завораживающее. Я знал, разумеется, отчего эту тварь так прозвали (имя ее пришло из гроннского диалекта и происходит от «глотки»). Горло пеликана, растягивающееся в большой кожистый мешок – слабое подобие глотки гаргулетты, способной вместить добычу почти любого размера. К тому же пеликан лишь хранит в мешке пойманную рыбу. Гаргулетта же уже глоткой начинает переваривать проглоченное.
Короче говоря, она проглотила вэйвера. Целиком. Зубы гаргулетты не предназначены жевать или откусывать куски – лишь удерживать добычу, не давать ей выскользнуть из безразмерно растягивающейся пасти, буквально натягивающейся на жертву…
Сейчас крылатое тело Орайе кажется нелепым придатком к громадному кожистому мешку. Даже сдвинуться с места, не то что взлететь, она теперь не способна. Гаргулетт, некогда весьма многочисленных, истребили именно так: подсовывали самую откормленную корову, а затем убивали потерявшую подвижность тварь, ее заглотавшую.
Пропущенный мной финал схватки не прошел для Орайе бесследно. Одно перепончатое крыло повреждено, и весьма сильно. На черной шкуре видны кровоточащие раны, оставленные и когтями, и клыками.
Мешок подергивается, натягивается в разных местах, вэйвер еще жив, пытается бороться, но уже вяло, заторможено. Наверное, колдунья способна и сейчас перекинуться обратно в человеческую ипостась. Но тогда, лишившись преимуществ громадного размера, погибнет почти мгновенно от едкого пищеварительного сока.
Здесь все понятно… Я ковыляю в сторону Дидье.
Он жив, но долго не протянет: доспех пробит в трех местах, в одном отверстии застрял обломок клыка вэйвера. Выдергиваю его, отбрасываю в сторону. За обломком тянется тягучая зеленая струйка. Яд. В кровь его попало более чем достаточно. Человек был бы уже мертв, но мраны более живучие.
Дидье следит за моими действиями. Пытается что-то сказать, но губы шевелятся почти беззвучно. Или мой некогда изощренный слух сейчас подводит.
Низко наклоняюсь и скорее угадываю, чем действительно слышу:
– Позаботься… о Дейре… она теперь одна… не хочу…
Чего он не хочет, Дидье не успел сказать. Замолчал навеки. А я не успел пообещать, что выполню его просьбу.
Жила колдунья просто и скудно.
Печь, грубо выложенная из дикого камня. Мебель ей под стать– нарочито простая, слаженная из неошкуренных стволиков молодых берез. Пучки сушеных трав и гроздья сушеных ягод на бревенчатых стенах, черепа животных и два человеческих. Я особо не приглядывался, я искал фламберг.
Помещение в срубе было единственное, выполнявшее роль и спальни, и кухни, и всего остального, а занавеска отгораживала нечто вроде лаборатории. Медный перегонный куб, полка со склянками и колбами, атанор в углу. А на столе из полированного мрамора (казался тот чужеродным, резко диссонируя с прочей мебелью) лежал он, мой Фламмбланш.