Вечером, соседи по коммуналке, где теперь жили сёстры Смирновы, тоже поделились своими тёплыми вещами. Николая Фёдоровича Люда видела редко. Он рано уходил на работу и поздно возвращался. Соседи были добродушными, спокойными пожилыми людьми. За какой-либо помощью, девочки к ним почти не обращались, так как Серафима Ивановна часто болела и редко выходила из своей комнаты. Электричество в городе не включали, и Людмиле оставалось одно развлечение – это слушать радио.
Сентябрь закончился, а с первого октября пайки урезали: рабочим уменьшили норму с 500 граммов до 400 граммов хлеба в день, а детям и иждивенцам уменьшили норму с 300 до 200 граммов хлеба в день. Такая норма Люду не устраивала. Она съедала почти весь свой паёк пока шла домой из магазина. Шура в отряде получала паёк 400 граммов хлеба и часто приносила часть от своего пайка сестрёнке.
Зима началась рано, и в домах стало холодно, так как в окружённом городе запасы угля закончились. Ленинградцы устанавливали печки-буржуйки, но сёстрам пока не удавалось поставить такую печку и они мёрзли, особенно по ночам. Тёплую одежду совсем не снимали.
Люде стало невыносимо сидеть в холодной комнате, и она пошла погулять, надела на себя все тёплые вещи, что у неё было. Серафима Ивановна встретилась ей в коридоре.
– Далеко ли собралась, Людочка? – спросила она.
– Пойду на улицу, отвлекусь от голода. Может, дойду до рынка. Вдруг что-нибудь куплю?
Серафима Ивановна поправила ей тёплый платок на голове, съехавший на глаза и добродушно сказала:
– Иди, прогуляйся, только будь осторожней. Если объявят воздушную тревогу, то беги, куда и все, прячься в ближайшем подвале.
Снег выпал рано. На, побелевших от снега, улицах Ленинграда, бродили голодные горожане. Многие прохожие выглядели очень бледными и худыми. Трамваи уже не ходили, и ноги девочки сами пошли на рынок, который находился на Кузнечной площади. Рынок стихийный, но милиция никого не прогоняла. Часто на улицах встречались военные патрули и дежурные милиционеры. На Кузнечной площади, прямо на земле, стояли пианино, старинные сервизы, лежала разная одежда. Всё это можно купить за кусок хлеба, но хлеба ни у кого не было. Торговцы с измученным видом сидели, кто на ящиках, а кто на земле. Один старичок, продававший полированный стол, умер на глазах у Люды. Под жутким впечатлением она пошла домой.
На обратном пути она видела, как впереди неё шёл мужчина в зимнем пальто, нетвёрдой походкой, словно пьяный, а навстречу ему шёл мальчик, лет десяти. Они столкнулись, и мужчина замертво упал на мальчика. Они были так истощены, что не хватило сил обойти друг друга. Прохожие помогли мальчику выбраться из-под мёртвого человека, однако мальчик не мог идти дальше и продолжал лежать на тротуаре.
С 20 ноября пайки вновь уменьшили: рабочим выдавали по 250 граммов хлеба, а иждивенцам, по 125 граммов хлеба в день, на человека. В этот хлеб ещё добавляли всякие добавки, и он был, как деревянный. Вечером, придя домой с дежурства, Шура сказала:
– От такого мизерного пайка ты, Люда, не выживешь. У тебя дистрофия, остались уже одни кости. Предлагаю идти тебе в детский дом, я постараюсь тебя туда устроить. Ты согласна?
– А там сколько дают хлеба? – поинтересовалась сестрёнка.
– Не густо, но по 200 граммов дают. А сейчас я дам тебе моего хлеба.
Она достала из сумки краюху хлеба, примерно двести граммов. Люда отломила половину и вернула сестре.
– Я не могу одна есть. Ты ведь тоже голодная.
Шура была уставшая и похудевшая. Но её лицо, стало ещё краше, от тяжёлых испытаний, и она заметно повзрослела. Целыми днями она дежурила на крышах домов вместе с другими взрослыми и не очень молодыми женщинами. Они тушили на крышах зажигательные бомбы, которые сбрасывали немцы с самолётов. Девушкам выдавали пайки по 300 граммов хлеба в день. Но Шура часто приносила кусок своего хлеба сестричке.
– Почему ты со мной делишься? – спрашивала Люда, – ты ведь сама голодная. – Мы с подругами ловим на крышах птиц, и варим из них суп, – успокоила она сестру. – У нас есть специальные клетки-ловушки. Но птиц становится мало. Из-за частых бомбёжек, они улетают подальше от взрывов.
В этот период многие Ленинградцы мастерили клетки-ловушки для птиц и крыс. Собак и кошек съели ещё в первые месяцы войны и блокады.
Кроме хлеба, Шура принесла с собой кипячёную воду в бутылке, потому что с водой была проблема. Дома её не на чем было кипятить. Сестры запили хлеб водой и стали разговаривать, хотя сил уже не хватало даже говорить.
– Люда, я очень за тебя беспокоюсь, пока ты находишься одна дома, – с усилием произнесла Александра. – В детском доме ты будешь под присмотром воспитателей, и я уверена, что ты выживешь.
– А ты меня будешь навещать? – спросила Люда.
– Конечно, буду, – обещала старшая сестра.
