Утром встанет плевичанин и, ступая по мокрой траве босыми ногами, выйдет к реке. Приложит ладонь ко лбу, чтобы не било в глаза восходящее солнце, и долго рассматривает следы вчерашнего разгула в природе. Увидит он, что Плива разворотила берега, вчера еще покрытые густым кустарником, затопила мутными потоками поля и луга, унесла с собой целый слой плодородной почвы. И горько заплачет над своей бедой. А затем пойдет обратно, шатаясь, словно пьяный. Еще много дней будет жить он, словно оглушенный, пока проснется в нем снова интерес к жизни, к работе.
Тяжко было Шолае одному ехать через лес. Он чувствовал себя опустошенным и разбитым. Порою он не понимал, куда едет, и порывался вернуться назад, а затем вдруг замечал, что снова едет в прежнем направлении. Его поступками руководила какая-то странная сила. Он понимал только одно — проиграл бой.
На повороте лесной тропинки стояло сухое дерево, напомнившее ему один случай. Здесь, этой тропой, рассказывал Шолае еще дед, часто проходил пастух Година. Возвращаясь в село, он нес с собой запахи леса и солнца. Однажды Година увидел пастушонка, который бежал по тропинке с лицом, искаженным от ужаса. Мальчика преследовал медведь. Година выхватил из-за пояса топор и встал на пути зверя. Медведь взревел, поднялся на задние лапы и, сверкая злыми глазами, двинулся вперед. Схватились человек и медведь. Година взмахнул топором и тут же почувствовал острую боль в левой руке, которую медведь рванул своими когтями. Рука безжизненно повисла вдоль тела, но Година продолжал бесстрашно наступать. И медведь не выдержал натиска человека и стал пятиться. Затем повернулся и заковылял в чащу леса, оставляя на траве кровавые следы. Година перевел дух, сунул топор за пояс, зажал ладонью рану на левой руке и пошел к Виторогу.
Вспомнив эту историю, Шолая поежился и, натянув поводья, пришпорил коня.
Отступление из Мрконича началось в полдень. Небо над лесом затягивали темные облака. Солнце некоторое время бессильно барахталось в их мутной пене, пока не скрылось совсем. Сразу потемнело. Поднялся ветер и понес по мостовой бумагу, тряпки, листья и прочий мусор. В воздухе засвистели снаряды. Над высотками, поросшими лесом, появились белые облачка дыма от разрывов шрапнели. С Банялуцкого шоссе доносилось завывание танковых моторов и орудийная стрельба.
За городом, в молодой дубовой роще, пятеро людей в мягких папахах и защитных накидках вскочили на коней и помчались по узкой лесной дороге, идущей на подъем. Екая селезенкой, буланый конь, шедший первым, вырвался на вершину высоты и остановился. Всадник обернулся.
— Держите! — крикнул Тимотий поручнику Матичу и протянул ему тяжелый мешочек, набитый драгоценностями. — Это вам и Дренко.
Матич принял мешочек из рук Тимотия, оглянулся на следовавших позади него всадников и кисло ухмыльнулся в черные усы. Затем повернул коня, пересек глубокий овраг и поскакал во весь опор вдоль опушки леса.
Через лес шла колонна. Многие солдаты тащили мешки, набитые посудой и другими товарами из городских магазинов. Дед Перушко нес на плече новый медный котел, а Шишко, шагавший рядом с ним, прижимал к груди отрез шелка.
— Теперь и следов Шолаи не найти, замел он их за собой, — сказал кто-то.
— Он думает, коль кулак у него здоровый, то и ума не надо, — проговорил один из плевичан, вспотевший под тяжестью ноши.
Позади стучал пулемет, рвались снаряды и мины, сотрясая землю и воздух.
— Хватит болтать об этом, другие теперь времена. Шолая списан, — пробормотал бородатый солдат в кожухе. Он то и дело задирал голову, стараясь определить, не падает ли с неба снаряд, вздрагивал при каждом выстреле, бросался в заросли. — Так и до дому не доберешься до завтрашнего утра, — сокрушался бородач. — Вот бьют… Ложись! — вдруг крикнул он.
— Труслив ты, дядя, хуже бабы. Дома, наверное, даже свиньи боишься.
— Заткнись! — рявкнул тот, тряся бородой.
— А Шолая у нас все же не как все, — сказал Колешко. — Под Виторогом встретилась нам колдунья, никто не мог выдержать ее взгляда, кроме него. У этого, сказала она, дьявол внутри сидит.
— Вранье это! — презрительно посмотрев на него воспаленными глазами, сказал Белица.
Остатки разгромленного отряда беспорядочной толпой тащились по лесу, оставляя на мягкой земле многочисленные следы. Сначала они шли двумя группами, но на каждом повороте группы все больше и больше дробились. Они пересекли один овраг, затем другой и наконец выбрались на вершину холма, поросшую редким кустарником. Над их головами волновалось море облаков. Еще ни капли не упало на землю, но запах влаги уже повис в воздухе. Была осень — время сильных ветров и проливных дождей.
Когда и вторая группа, во главе которой ехали Дренко и Матич, вышла к вершине, вспыхнула драка. Бубало, заметив Мусу, подошел к нему и сказал:
— Что, дождался? Теперь и тебя и твоих турок мы прихлопнем. Шолаи-то больше нет.
