В это время Шолая с группой бойцов ударил по итальянцам с левого фланга. Колонна противника совсем поредела и распалась на части. На земле остались лежать десятки трупов.
— Эй, Йованчич, — крикнул Шолая, — скачи в Плеву, собери женщин, до ночи надо подобрать все трофеи.
Йованчич, с которого ручьем лил пот, взял за ремень винтовку и побежал к Пливе.
Бой продолжался. Итальянцы отступали в направлении Герзово, находившегося за возвышенностью. Их маленькие фигурки отчетливо вырисовывались на фоне неба и служили отличной мишенью. Белица, каждый раз, когда его пуля достигала цели, приговаривал:
— Не видать вам больше своего Милана! Не видать Неаполя! Не видать Венеции! Кто заставлял вас на Пливу лезть? Получайте теперь!
…Та-та-та-та… — стучал его автомат.
Склон высоты был покрыт трупами. Оставшиеся в живых скрылись за гребнем.
Шолая отложил в сторону автомат и с усилием поднялся. Лицо его почернело от порохового дыма и усталости. Дрожащей рукой он поднес к губам флягу с водой и, не отрываясь, выпил ее до дна. Вытер рукавом губы, отошел в сторону и лег на спину, широко раскинув руки.
Подошел Проле, сел рядом, вытащил из кармана кисет и стал скручивать цигарку. Он был угнетен и молчал.
— Не надо было жечь Шипово, — с упреком сказал Шолая.
— Да, не верил я в подобное чудо, — горестно проговорил Проле. — И в мыслях не имел, что можно такую громаду повернуть назад. Хотя ты знаешь, я не трус. Интересно, что ты чувствуешь в подобных случаях?
— Я не думаю о том, что врагов больше, чем нас, — ответил Шолая. — Уже в первых боях я понял, что автомат с дистанции двести метров при стрельбе очередями убивает каждого двадцатого, а с расстояния пять метров каждая пуля идет в цель. Я не оставляю врагу времени на размышление — стреляю в упор. Когда открываешь огонь за двести метров, вражеский офицер думает о том, как тебя победить, а когда ударишь с пяти метров, он думает лишь о том, как спасти свою шкуру. Очередь из автомата с близкого расстояния так ошеломляет, что поневоле становишься как пьяный. А пьяный, как известно, не ведает, что творит.
— Да, психология боя, — задумчиво проговорил Проле, — видно, состоит в том, чтобы не оставить противнику времени на размышление, заставить его делать то, к чему он не готов. Кто бы мог подумать, что сегодня у нас все так здорово получится!
— Однажды встретил я в лесу медведя, — продолжал Шолая свою мысль. — Неожиданно. Но я не побежал. Медведь тоже был захвачен врасплох. И из нас двоих он первый повернул в лес. Испугался… Так и в бою. Надо породить у врага страх — вот в чем суть. Ты думаешь, итальянцы сегодня побежали потому, что были слабее нас? Ничего подобного. Нас было два десятка, а их сотни. А побежали они оттого, что мы ударили по ним неожиданно. Внезапность — вот в чем причина нашей победы.
— Мудрый ты человек, — усмехнулся Проле.
— Кабы был мудрым, четники бы не надули. Далеко еще нам с тобой до мудрости. Это по их вине нам пришлось Шипово сжечь.
— Да, это их рук дело, — согласился Проле. — Что будем делать с ними? — спросил он, задумчиво глядя на облезлый верх своих ботинок.
Шолая приподнялся на локтях и сел.
— Покончить надо с ними. Ударить как следует. А если будем ждать, они нам еще не раз нанесут удар в спину.
— Да, другого выхода у нас нет.
Проле бросил окурок и встал.
— Идем, — сказал он.
Поднялся и Шолая. Подошел к коню, забрался в седло и посмотрел на Плеву. Над селом спускалась ночь, в окнах зажигались огни, крыши зданий тонули в мутном сумраке. Взобравшись на холм, с которого, когда-то начался его путь в отряд, Шолая остановился. Здесь каждая тропинка и каждый кустик были ему так хорошо известны, что он не сбился бы с дороги даже с завязанными глазами.
— Домой хочешь заехать? — спросил Проле.
— Нет, не хочу, — ответил Шолая. — Вот когда побью четников, когда заставлю всех плевичан отречься от четнических офицеров, тогда и заеду.
— По Зорке-то, наверное, скучаешь?
— Скучаю.
— Так езжай!
— Нет, не сейчас. — И Шолая тронул лошадь.
Надвигалась ночь. Небо закрыли густые облака, отяжелевшие от влаги. Вдали сквозь просветы между кустами сумеречно белела Плива, вечно живая, не знающая ни сна ни отдыха.
И день и два ждала Зорка, надеясь, что Шолая вернется домой. Но так и не дождалась. Дни складывались в недели, а его все не было. Единственные вести о Шолае доходили до нее от солдат, проходивших через село. Да еще Проле передал через Влаха, что Шолая жив и здоров. Тяжело было Зорке, и, чтобы облегчить душу, она брала на руки дочку и говорила с ней об отце.
— Ничего, детка, возвратится наш папа. Сейчас он у Купреса, говорят, воюет. — Зорка гладила девочку по лохматой головке и радовалась, видя, как много в лице ее дочки отцовского. — Песни о нем поют по всей округе…
Вскоре после боя с итальянцами, о котором разнеслась широкая молва, к Зорке пришел дед Перушко.
