– А ещё оно очень удобное. Я прилетел в Чикаго два дня назад. Хотел лично посмотреть в глаза человека, по вине которого погибло много моих людей, – уже без шуток продолжил он. – Считай это прихотью. В протоколах следствия меня не будет. Что касается твоего спасения – это небольшая услуга за честность.
Небольшая, значит. У нас явно различались масштабы восприятия этого мира.
– В итоге, каждый получил то, что хотел, – резюмировал я, глядя на парней, укладывающих обезображенное тело Фостера в чёрный мешок.
Я не жалел, но руки не отпускала нервная дрожь, и, до кишок втягивая дым, я силился выпнуть из себя трясучее состояние уязвимости. Я все ещё двигался на каком-то адреналине, понимал, что произошло, и в то же время словно глядел со стороны.
– Не совсем, – скучающе протянул Миллер. – Ты живой и даже в сознании.
Затянувшись, я ухмыльнулся.
– Прости, что разочаровал. – Выкинул окурок и, убрав грязные ладони в карманы, искренне поблагодарил: – Спасибо. Слышал, ты терпеть не можешь криминал.
Алекс меня удивил. Совсем не брезгуя кровью, сам протянул мне руку и уверенно закрепил мужским ритуалом удачное завершение нашей миссии.
– Я люблю справедливость. Удачи, Уайт. В ближайшие месяцы она очень сильно тебе пригодится. – И, повернувшись, обратился к Эм, которая весь наш разговор обеспокоенным взглядом прожигала во мне дыру. – Привет Леону.
Беру свои слова назад. Его клон – та ещё сука.
Максвелл.
В больничной палате было душно и до странного тихо. Царящий полумрак из-за окна, затянутого серыми жалюзи, горчил унынием. И даже картина с изображением одуванчикового поля не вносила никаких позитивных нот в моё вялое после анестезии настроение. Специфический запах лекарств, к которому мои носовые пазухи уже должны были привыкнуть, именно в этой комнате воспринимался колюще остро.
– Пить хочешь? – спросил я и посмотрел в глаза своему… своему кому? Другу? Вывод зависел от исхода диалога.
Мейсон лежал на оборудованной всякими примочками кровати и настороженно пялился на меня в ответ. Не шевелился. Его живот был туго перевязан бинтами, и бордовые капли на белой ткани мгновенно вызвали во мне желание позвать персонал и разобраться, какого хрена кровит шов. Но я сдержался.
– Нет.
Приняв ответ, я неторопливо прошёл вглубь палаты и, остановившись у изножья кровати, перешёл к сути:
– Через три часа меня здесь не будет. Это твой последний шанс рассказать мне всю правду.
Лотнер вздрогнул, гулко сглотнул и обвёл осторожным взглядом моё забинтованное плечо и торс. Хотел спросить и не решался.
Я видел, как ему тяжело: весь пепельно-серый, осунувшийся, мучающийся болями и несвойственной ему неуверенностью. Последнее было самым непривычным.
– Мои родители работали на Виктора, – хрипло заговорил Мейс. – Они были инженерами-взрывотехниками. Изготавливали бомбы на продажу. Их убили, когда мне было семь. Я попал в детский дом. Там было… – Он сжал пальцами край одеяла. Нервничал. – Там было ужасно, Велл. Худшие три года моей жизни.
Белль говорил, что в детдоме творилось полное дерьмо, но никогда не вдавался в подробности. А я не любил против воли лезть в душу.
– Поэтому, когда в тот ад заявился Виктор с предложением подружиться с каким-то пацаном, я долго не думал. Он не сразу забрал меня оттуда. Некоторое время наблюдал, а затем пристроил в семью, тоже работающую на него. Я рассказывал ему о тебе всё: привычки, слабости, страхи, амбиции и мечты. Первые месяцы меня это не трогало. У меня появилась личная комната, я спал в тёплой постели, ел вкусную еду и не боялся, что… в общем, уже нечего было бояться. Но потом мы действительно подружились. Вина… она такая поганая, Велл. Я чувствовал себя предателем. Да что там, я им и был. Я стал утаивать информацию. Сначала получалось, но потом Карлос очень доходчиво объяснил мне, что так делать не стоит.
Я даже представлять не хотел, каким методом. Этот маньячина был способен на всё. Оставалось только надеяться, что его похоронят на отдельном куске земли и раз в месяц будут отмаливать и посыпать солью, чтобы не восстал.
– Про Алисию, Фостера и весь тот ненормальный заговор я ни черта не знал! – запальчиво защищался Мейс, хотя я даже не планировал нападать.
– А то, что он мой отец?
– Напрямую Виктор не говорил. Но сам подумай, зачем такому человеку, как Руис, следить за левым подростком? Несложно додумать. И вы похожи. Особенно это стало заметно с годами, – печально вздохнул Лотнер, а я всё никак не мог понять, где они рассмотрели эту «очевидную» похожесть. – Когда Виктора посадили, я нарадоваться не мог. Очень надеялся, что его пришьют в тюрьме и дело с концом. Но нет, он вышел и начал по новой отравлять нам жизнь. Честно, я думал, он пристрелит меня ещё год назад, но оказалось, моё убийство без должного шоу не вписывалось в его в масштабную схему наказаний.
– Виктор не собирался оставлять меня в тюрьме?
