– Громкие слова, mi chico. Но именно твою преданность я куплю, хоть она и так моя по праву рождения. Из нашей семьи нет выхода. Ты – мой сын, и это накладывает определённые обязательства. Не будешь подчиняться – будешь страдать. Всё это время я был снисходителен, но, если моё терпение иссякнет, я проявлю свою худшую сторону. Уничтожу всех, кто хоть раз в жизни тебе улыбнулся, а тебя посажу в клетку. И ты будешь сидеть в ней, пока я не увижу виляющий хвост и безграничную верность.
– Ты выжил из ума! – Контроль треснул. Голос засквозил раздражением. – Каждый в этом зале мечтает получить твоё наследие! Какого хрена ты привязался ко мне?!
– Я скажу вкратце. По правилам структуры моё место может занять только кровный родственник. И даже он должен доказать, что достоин. Поэтому вот как мы поступим: ты уже успел догадаться, что бедных детишек здесь нет…
Внутри что-то зазвенело. Снимок полетел на пол, ногти впились в плоть, стремясь проткнуть насквозь загрубевшую кожу.
В разреженный воздух просочилась ярость. Моя ярость. Она парила в воздухе, собиралась в плотный сгусток и отзывалась больной пульсацией в голове.
–… Я признаю тебя сыном, и ты займёшь своё законное место рядом со мной…
У меня кровь замёрзла в жилах. Заледенела. Заморозила бьющееся на износ сердце.
–… Пока возьмёшь на себя европейское направление, дальше посмотрю на твои старания…
Я знал, что они там есть, потому что целовал каждую.
Ненависть разлилась по организму, и, пропуская мимо речь Виктора, я концентрировался на скалящейся роже Фостера, как никогда жалея, что не забил его до смерти.
Резко развернувшись, я ударил Карлоса в живот. Он не успел заблокировать удар и, отлетев к стене, подарил мне несколько секунд для манёвра.
Я кинулся вперёд с одной-единственной мыслью: вырвать Джейдену сердце. Уничтожить.
Жёсткий удар прилетел в грёбаные рёбра, и острая вспышка боли прорезала весь правый бок. Присев, я сделал подсечку и, поймав за воротник летящее вниз тело, добил мощным хуком в челюсть. Громкое столкновение черепа с полом. Хруст и разлившийся запах долгожданный крови. Напрыгнули справа, пытаясь сбить с ног. Молниеносный переворот, и второе туловище с громким хлопком присоединилось к первому.
Напали сворой.
Замах – удар – чужой вопль.
Замах – удар – глухой стук падения.
Замах – удар – сладковато-ржавые кляксы окропили лицо.
Ярость выкручивала разум. Рябила красной пеленой перед глазами, и в спутанной мешанине рук и ног я сгорал в агрессивной жажде любыми путями достичь объекта своей ненависти.
Затылок опалило болью. Частично дезориентированный в пространстве я вонзился коленями в пол. От удара стянуло череп, мучительно зажгло виски. На губы закапала кровь. Чей-то ботинок приблизился слева, и я машинально выбросил кулак вперёд. Приятный треск кости затмил животный вопль, и среди всей этой звучной вакханалии грудным и ожесточённым баритоном осел приказ:
– Достаточно.
Удары прекратились, и я, упёршись ладонями в пол, сморгнул с ресниц вязкие капли. С трудом сделал вдох. Воздух стал каким-то противно густым, не пропихивающимся в глотку.
Выпрямился и, рассмотрев окружившее меня стадо пышущих марафонцев, обрадовался, что смог нанести хоть какие-то увечья. Один валялся без сознания, второй сидел на полу и, ощупывая колено, повизгивал как текущая шлюха. Я надеялся на перелом. Остальные вытирали окровавленные лица и сверлили меня алчными взглядами. Не отдай Виктор команду – они с радостью забили бы меня до смерти.
А потом я нашёл свою девочку. Эм не шевелилась. Сидела в неестественно прямой позе и не отрывала от меня зарёванных глаз с затаившейся в самых уголках истерикой.
Я изобразил ободряющую улыбку. Вышло хреново. Голубой тут же наполнился слезами.
– Согласишься – не трону её, – словно и не было никакой потасовки вкинул свой вариант Виктор. – Отпущу целой и почти невредимой. Раскроет рот – навещу её сестрёнку Кэтрин и малыша Адама.
Эм вздрогнула.
