Вот почему, как мы уже сказали, она догнала мужа, схватила его за руки и, пустив в ход слезы, попыталась умерить владевший им неистовый гнев. Роже впервые видел жену в слезах. Сердце у него было не каменное, и в этом неравном поединке он не только не удержал поле боя, но и потерял все. В тот же вечер маркиз де Руаянкур играл в гостиной в триктрак с метром Буто, а Сильвандир мило улыбалась.
Узнав о возвращении своего друга, Кретте вечером приехал в особняк д'Ангилема; однако, повинуясь приказанию Сильвандир, слуги сказали ему, что господин и госпожа д'Ангилем действительно возвратились, но еще не принимают.
На следующий день маркиз прислал письмо Роже: он уведомлял шевалье, что больше никогда не переступит порог дома д'Ангилемов, ибо накануне его не впустили в особняк, хотя во дворе, у подъезда, стояла карета Руаянкура.
В заключение он прибавил, что отныне их дружбе конец. В полном отчаянии шевалье тут же помчался к маркизу де Кретте. Он увидел, что тот оскорблен до глубины души.
Правда, шевалье без труда убедил маркиза в том, что он, Роже, понятия не имел о том, что произошло накануне.
Сильвандир уверила мужа, что все случившееся просто недоразумение, и он не сомневался, что сумеет уверить в этом и своего друга. Однако Кретте прекрасно понимал, в чем здесь дело, он с большой неохотой согласился по-прежнему бывать у д'Ангилемов, но при одном непременном условии.
– Пойми, шевалье, – сказал маркиз, – мне нанесено оскорбление, и сделали это твои слуги, стало быть, в глазах света оскорбление исходит от тебя. Поэтому я требую сатисфакции. Пусть как-нибудь, когда моя карета будет стоять у ваших дверей, господину де Руаянкуру ответят так же, как ответили мне. На этом условии я готов забыть о том, что произошло вчера, и никогда больше не вспоминать о случившемся.
Роже пообещал маркизу выполнить все, чего тот потребовал.
Приехав домой, шевалье сообщил жене о том, какое обещание он дал своему другу.
Сильвандир в ответ расхохоталась.
Однако Роже был вовсе не склонен шутить, он упрямо стоял на своем и впервые произнес те грозные слова, которые жена никогда не забывает и о которых муж потом вечно сожалеет:
– Я так хочу.
Вспыхнула ужасная ссора; Сильвандир впервые показала, какова она на самом деле; стало понятно, что она сущий деспот, и супруги долго швыряли друг другу в лицо фразы: «Я этого хочу!» и «А я не хочу!»
– Ну, раз вы этого не хотите, – сказал в конце концов
Роже, надеясь восторжествовать, употребив страшные для всякой порядочной женщины слова, – ну, раз вы этого не хотите, мне остается думать, сударыня, что вы питаете к господину де Руаянкуру недозволенные чувства.
– Думайте все, что вам заблагорассудится, – отчеканила
Сильвандир.
– Если господин де Руаянкур не покинет моего дома, –
объявил Роже, – тогда покину его я! Но берегитесь, сударыня, если уж я уйду, то никогда больше сюда не возвращусь.
– Как вам будет угодно, сударь! Мир велик, вы еще молоды, и путешествие пойдет вам на пользу.
– Знайте, сударыня, я уеду немедленно.
– В добрый час! Я вас не удерживаю, сударь, – ответила
Сильвандир. Роже совершил ложный шаг, он и сам это заметил, но слишком поздно; ему надо было не спорить с женой, а просто отдать нужные распоряжения швейцару, и дело с концом.
А он вместо этого вступил в спор, и дьявольская женская хитрость оказалась сильнее его слепого гнева.
– Как, вы еще здесь? – осведомилась Сильвандир, видя, что муж остановился, обескураженный ее дерзостью.
Роже грозно шагнул к этой потерявшей стыд женщине, но чувство собственного достоинства удержало его.
– Бретон! – крикнул он камердинеру. – Через час мои дорожные сундуки должны быть в карете!
Он вышел из гостиной и поднялся к себе. Сильвандир не произнесла ни слова, она даже не попыталась удержать мужа.
Прошел час; то был, должно быть, самый тревожный и самый горестный час в жизни шевалье. При каждом звуке он вздрагивал и обращался в слух, он все еще надеялся, что жена одумается и войдет к нему с мольбою на устах и с полными слез глазами. Он отдал бы десять лет жизни, лишь бы Сильвандир поступила так! Однако он скорее согласился бы умереть, чем первым сделать шаг к примирению; после того, что произошло, ему оставалось только одно: твердость. Ему надобно было, по крайней мере, выказать силу воли, коль скоро не удалось выказать силу духа.
Целый час Роже не мог побороть тревогу, сердце у него бешено колотилось; наконец он взял шляпу и спустился в гостиную.
Сильвандир была одна, она вышивала на круглых пяльцах.
– Стало быть, вы твердо решили ехать? – небрежно спросила она, как будто речь шла о прогулке в лес Сатори. – Вы нас все же покидаете?
– Да, я еду, сударыня, – отвечал Роже, сраженный ее равнодушием, – честь имею откланяться.
– Когда же мы снова свидимся?
– Я буду иметь честь поставить вас об этом в известность.
– Прощайте, шевалье.
– Прощайте, сударыня.
И, не пожав руки, которую ему протянула Сильвандир, Роже стремительно вышел, сбежал по лестнице на крыльцо, сел в карету и громко крикнул:
– В особняк Кретте, да побыстрее!
