В тот день шёл первый снег – он что-то рано выпал в этом году. Воздух был тих, как сон; слова и выдохи становились маленькими облаками, схваченные холодом сумерки сквозили прозрачной синевой, и от этого пламя свечей, мерцающих в витринах лавок, казалось особенно золотым. Мокрый снег, чистый и неуклюжий, как первый робкий поцелуй, падал отвесно и густо, чтобы растаять, едва коснувшись мокрой земли, на которой ему не хотелось оставаться. Лексий смутно понимал, что нарушает все негласные правила сильванского высшего света, что такие дела делаются не на слякотной улице под фонарём, а где-нибудь в кулуарах за бокалом вина и спорами о приданом, но ему почему-то казалось, что так будет правильно. Что слова, которые он уже давно вынашивал в сердце, предназначены не для праздных гостей на светском приёме и не для тиснёных обоев в какой-нибудь гостиной, а только для Лады – для неё одной да для притихшего, замершего под этим снегом Урсула, заключившего их обоих в объятия огней и мостов…
Он выбрал для неё тонкое золотое кольцо с янтарём – с золотисто-карим янтарём цвета её глаз. Застигнутая врасплох, Лада, кажется, не сразу сумела понять, чего этот странный парень от неё хочет – но когда поняла, её невольный возглас и руки, взлетевшие к губам, были красноречивее любого «да» на свете. До того дня Лексий не заставлял ни одну девушку плакать от счастья. Сколько же всего он, оказывается, упускал в этой жизни…
Дальше было сложнее: он прекрасно знал, что, как бы Лада ни хотела, она не выйдет за него без согласия её родителей. Не потому, что боится их гнева (как будто они умели на неё сердиться!) – просто потому, что не захочет разбить им сердце непослушанием. Перспектива серьёзного разговора с будущей роднёй пугала новоявленного жениха до дрожи: в глубине души Лексий всё ещё был безнадёжно уверен, что он – не пара девушке из блоковских стихов. К его удивлению, чета Горнов приняла новость предельно благосклонн. Лексий был готов к тому, что от него потребуют отказа от карьеры мага или вообще пошлют к Августу Рину за благословением – но не к «дочь, если ты правда этого хочешь, то разве мы можем тебе отказать?». Ладин отец поставил в спорном вопросе точку: что уж там, волшебники или нет – в этом мире все смертны, причём иногда смертны внезапно. Зачем загадывать наперёд? Если дети любят друг друга, то пусть тешатся по молодости, а там видно будет. В случае чего вдовушка с лицом Лады и её деньгами под траурной вуалью точно не засидится…
Если вдуматься, звучало не больно-то утешительно, но Лексий сейчас не хотел и не мог думать вообще ни о чём. Лада, кажется, тоже. Они получили разрешение родителей – и это было единственным во вселенной, что имело значение.
Свадьба была назначена на начало лета. Если бы кто-то спросил самого Лексия, он готов был вести свою любовь под венец хоть завтра, но в Сильване перед любой приличной свадьбой полагалось сделать четыре тысячи разных строго необходимых вещей. Все эти приготовления, в котрые он был не в силах вникнуть, казались Лексию бессмысленными, но для Лады это было важно, и он никого не торопил. Тем более что нужно было ещё подыскать для них дом – свой дом! Подумать только, свой отдельный дом, чтобы Лада шила в нём у окна, или читала в кресле, или какие ещё идиллические картинки должны приходить в голову, когда женишься на героине романа… Иногда Лексий начинал всерьёз сомневаться, взаправду ли всё это. Пару раз даже пробовал, как в детстве, себя ущипнуть. Не проснулся.
Самым сложным теперь было как-то дожить до лета.
Чтобы не сойти с ума от того, как мучительно тянется время, Лексий силой заставил себя вспомнить про учёбу. Жизнь в школе потихоньку входила в колею; никто вслух не вспоминал о строгих и простых похоронах, на которые приезжали люди из Рутьи и откуда-то ещё дальше. Коллеги, ученики… И – Клавдий, один, без свиты, определённо как частное лицо, наравне с остальными пришедший помолчать о том, чего никогда и никакими словами не скажешь вслух. Не было ни музыки, ни речей, ни цветов – были только тишина, бледное летнее солнце, проглядывающее сквозь мелкую морось, и человек, который стал памятью…
Лексий уже не помнил, о чём он думал тогда, стоя в толпе других людей, чьи жизни его учитель изменил, как и его собственную. Помнил только, что кусал губы – и что это не помогало…
Исполняющим обязанности директора школы остался господин Стэйнфор, но он, кажется, и сам понимал, что не имеет среди своих старшеньких никакого авторитета. Последние ученики Брана окончательно отдалились от остальных, но стали ещё ближе друг к другу. Самый старший, Ларс как-то естественно и без усилий взял на себя функции центра их группы – должен же у неё был появиться какой-нибудь новый центр. Они продолжали зубрить заклинания, тренировались слушать, штудировали трактаты по метеорологии и медицине…
Вот только без Брана вся эта успокаивающе привычная рутина вдруг почему-то начала душить. Поэтому Лексий был даже рад, когда под конец осени их неожиданно отправили в командировку.
