Впервые эта мысль посетила его летом, в самом конце каникул, когда он всё-таки выбрался к Горнам на дачу – и очень чётко осознал, что хочет прожить с Ладой под одной крышей не жалких три дня, а всю жизнь. Он никогда не чувствовал ничего подобного ни к одной девушке на Земле. Ни с одной из них у него никогда всё не было так… всерьёз. Так по-настоящему, что иногда от этого становилось страшно.
Лексий ночами напролёт обдумывал свои перспективы – и к утру неизменно приходил в отчаяние. Любовь Лады, делавшая его самым счастливым человеком в этом мире и всех соседних, одновременно умудрялась чудовищно всё запутать. По-хорошему, Лексий не должен был позволять себе – ей, им, неважно! – зайти так далеко. Вопросы роями гудели у него в голове, сводя с ума. Что ему дороже – Лада или Земля? Сможет ли он на всю жизнь остаться здесь ради невесты, а потом и жены? А если нет? Что он скажет девушке, смотрящей на него глазами влюблённого оленёнка, прежде чем навсегда её покинуть? Солжёт? Напугает её правдой? Просто исчезнет без объяснений, как последний трус и подлец? Ну, ладно, предположим, что он страшный эгоист и её чувствами готов пренебречь – но сам-то он как потом станет жить дальше?..
Впрочем, все эти рассуждения о высоких материях были, по сути, переливанием из пустого в порожнее – Лексий был уверен, что, даже решись он на шаг, которого так жаждет и боится, никто не дал бы ему согласия. Нет, в самом деле, гоже ли богатой дворянке выходить замуж за какого-то бастарда, который к тому же рискует прожить на этом свете всего ничего…
Лексий не мог с полной уверенностью обещать той, кто согласится связать с ним жизнь, никакого «долго и счастливо». Он много думал над тем, что сказал ему Бран… И так уж вышло, что, взвесив все за и против, Лексий решил дать присягу.
Он не один час провёл в библиотеке, вдоль и поперёк изучая её текст. Волшебник клялся, что не станет применять магию в нарушение существующих законов государства – по крайней мере, без прямого приказа царя, которым он обязуется подчиняться беспрекословно. Более того, присяга следила и за тем, чтобы маги были верны своей стране вообще во всём, что делают и говорят – к примеру, она охватывала любые попытки сотрудничать с врагом во время войны или участвовать в заговорах против властей, даже если эти преступления обходились без волшебства. В конце жизнеутверждающе сообщалось, что в случае нарушения данного ныне обещания первый же шаг по земле, на которой ты родился, тебя убьёт.
Вся соль была в том, что это не фигура речи. Витиеватая формула, написанная убийственно тёмным языком много десятилетий назад, сама по себе являлась заклинанием. И случаев, подтверждающих его эффективность, была задокументирована масса.
Две равнодушных луны в стрельчатом окне библиотеки видели, сколько времени Лексий сидел над заветной последней фразой. «Земля, на которой я родился» – туманная формулировка, очевидно, включала в себя весь
Потому что если да, то как же это всё меняло.
Интересно, добивает ли здешнее волшебство до земных границ? Было бы обидно нарушить присягу – и вернуться на родину только затем, чтобы умереть, ступив на «свою землю»…
Как бы то ни было, он решил рискнуть.
Присяга открыла бы ему двери в волшебные библиотеки, по сравнению с которыми их школьная показалась бы комнатой для игр. Бран велел ему не переставать искать, и, несмотря на полную неразбериху чувств и желний, Лексий был намерен последовать его совету. Захочет он воспользоваться путём домой или нет – дело третье;
А ещё… если честно, он вдруг понял, что он вовсе не прочь стать волшебником.
Дело было не в деньгах и не в статусе: незаметно для себя самого он так привык быть среди магов и – удивительно! – считать себя одним из них, что уже не представлял себе иной жизни в этом мире. И, кроме того, сказать по правде, за эти два года Лексий страшно устал не знать, чего ждать от будущего. Он вдруг остро понял, что хочет наконец хоть что-то решить, даже если потом ему придётся пожалеть об этом решении. Бросить якорь, а там будь что будет…
Всё это было одной из причин, из-за которых он однажды обнаружил, что стоит прямо посреди тротуара на одном колене и, словно со стороны, слушает свой собственный голос, спрашивающий у Ладарины Горн, не хочется ли ей сменить фамилию.
