Сильванские луны полностью

С самого утра она жила с радостным чувством, что нынешний день будет особенным. Завила волосы – Царевна с детства поднимала такой крик при виде ножниц, что в конце концов все вокруг перестали настаивать на короткой стрижке, и отливающие золотом локоны сейчас доходили ей до бёдер. Нарядилась в роскошное платье – новое, бежевое, с кружевами на лифе, папе бы точно понравилось… А вечером он прислал записку, в которой просил его извинить. Извинить! В последних строчках были какие-то глупости про неотложные и важные дела, но Царевна, не дочитав, скомкала листок, бросила его в камин и побежала плакать к себе в спальню. По пути её коварно подстерёг резной трёхногий столик – ей вообще никогда не нравилось, как он тут стоит. Красовавшаяся на нём фарфоровая ваза качнулась, не устояла рухнула; брызнули осколки, цветы из царских оранжерей разлетелись по ковру приёмной мёртвым веером, волна разлившейся воды забрызгала новенький шуршащий подол…

Из-за двери в комнату прислуги высунулась переполошённая горничная, открыла было рот, чтобы что-то вякнуть, но Царевна в бешенстве вскрикнула:

– Бросьте разговоры! Вас не просили разговаривать! Приберите здесь, немедленно!

И, хлопнув дверью, закрылась в спальне.

Она ненавидела всю Сильвану целиком за то, что та отбирает у неё отца. Это был не первый раз, когда папа отменил одно из их редких свиданий потому, что любит свою страну больше неё. Царевна привыкла получать то, что хочет, но здесь папа был глух и к её ревности, и к её печали. Он с детства учил её, что цари не всегда могут делать то, чего им на самом деле хочется. И иногда добавлял, что править – работа сложная и неблагодарная…

Как-то раз, ещё крошкой, Царевна с деловитой серьёзностью сказала на это:

– Так попроси расчёт!

Папа так смеялся, что она даже на него разозлилась. Она хотела сползти с его коленей, убежать и спрятаться, но он удержал её, поцеловал в макушку и вздохнул:

– Если бы всё было так просто, медвежонок…

Она до сих пор страшно любила, когда отец называл её своим медвежонком. Себя самого он, вслед за заграничными газетами, со смехом величал сильванским медведем – так кем ещё могла быть его дочка?

Царевна давно уже привыкла считать себя его дочерью – его и только. Мать не имела на неё никаких прав. Она умерла так давно, что Царевна едва могла вызвать в памяти её лицо – узкое и длинное, вечно бледное, вечно печальное… Сколько Царевна себя помнила, она терпеть не могла эту женщину и всё, что с ней связано. Её голос, запах, её горестные вздохи, её «бедная моя малышка», хотя Царевна никак не могла взять в толк, из-за чего её жалеют – и даже имя, которое мать ей придумала. Амалия. Слово, холодное и противное, как ласки маминых рук… как сырая рыба. Царевна однажды трогала склизких рыбин. Как-то раз, уже давно, папа устроил ей экскурсию в кухни и кладовые; движимая любопытством, она хотела рассмотреть и потрогать всё, что попадалось ей на глаза в этой волшебной незнакомой стране, но в конце концов была рада вернуться обратно в свои покои…

С тех пор, как мама умерла, никто не называл её Амалией. Раньше пытались, но она не отзывалась. Прислуга, как ей и подобало, обходилась «вашим высочеством», а у папы хватало для неё слов, предназначенных для них двоих и только. Был ещё Эдвин, но, к счастью, они редко виделись. Они выросли порознь, и брат, слишком уж похожий на их общую мать, был просто чужим и гадким мальчишкой, к которому Царевна не чувствовала ничего, похожего на любовь…

Горничная, убиравшая осколки вазы, напевала себе под нос – это было прекрасно слышно через дверь. Кто разрешил ей петь?! Царевна хотела было выйти и накричать на неё, но передумала. Лучше она скажет папе, что девчонка прибиралась у неё в комнате, и оттуда что-то пропало. Какой-нибудь гребень или браслет… Посмотрим, как эта дура тогда запоёт!

– Южному морю голос вьюг снится, – доносилось из-за двери, -

Синяя ночь звенит…

Белая птица, алая птица

Вместе летят в зенит.

Как описать мне образ твой милый?

Сотни не хватит слов!..

Белые крылья, алые крылья,

Ветра певучий зов…

Дрожью по сердцу, дрожью по телу –

Всё позабыть, обняв,

Белым на алом, алым на белом

Вывести строки клятв…

Эти слова звучали для Царевны так странно. Она знала, что эта песня – о любви, но она не понимала. В прочитанных ею книгах любовь упоминалась лишь вскользь, как что-то слишком прекрасное и слишком сокровенное, чтобы говорить о нём во всеуслышанье – а больше узнать о ней Царевне было неоткуда. Лишь однажды, девочкой-подростком, она заглянула в случайно забытую горничной книжку. Её хозяйка вышла из комнаты, и Царевна успела украдкой проглотить две или три страницы, обжёгшие её непонятным, чуждым и неведомым ей жаром «глубоких поцелуев» и «страстных объятий». Она никогда и ни с кем об этом не говорила. Папа страшно разозлился бы, если узнал…

– Холод прощаний, пламя объятий…

Слышишь, моя любовь? -

Белое платье, алое платье -

Ты хороша в любом.

Дело к рассвету, бледные звёзды

Тают с приходом дня…

Белая роза, алая роза,

Любишь ли ты меня?..