Царевна слышала эту беззаботную песенку и раньше: горничные напевали её, когда ей в приёмную принесли новые кресла. Слуги-мужчины входили в покои её высочества только тогда, когда нужно было сделать что-нибудь, непосильное для женских рук, и девушки, кажется, были до смешного рады их компании. Царевна слышала из спальни, как мурлыкающая себе под нос нехитрый мотив служанка дошла до «…ты хороша в любом», и мужской голос вдруг добавил: «а лучше без!»; затем последовали хихиканье, шёпот и шлепки. Царевна не до конца поняла, что там произошло, но точно знала, что какая-то гадость.
Не то чтобы ей были так уж нужны эти кресла в приёмной. К Царевне всё равно мало кто приходил. Только папа, да врач, если было нужно, да господин Линдт, учивший её играть на лютне. Она сама захотела именно лютню, чтобы быть похожей на героиню книжек, задумчиво перебирающих её струны в своих высоких башнях. Господин Линдт, маленький и седой, смешно светясь от гордости, любил хвастаться, что его вызвали аж из са́мого Гелльса, потому что во всей стране осталось не так-то много тех, кто умеет играть на этом благородном и, что бы там кто ни говорил, вовсе не устаревшем инструменте…
Одно время папа приглашал к ней дочерей лучших людей, чтобы ей не было одиноко без подруг. Но они оказались ужасно скучными и вечно украдкой поглядывали на часы, так что Царевна попросила больше их не присылать. Ничего. Одной ей было даже лучше.
Час стоял поздний; в спальне уже зажгли лампы. Царевна отошла от двери и, подсев к столу, принялась распускать почти законченную вчера вышивку. Среди изумрудных ветвей на белой канве сияла багряная порфира – птица с яркими перьями и чёрным клювом. Царевна взяла картинку из книжки про животных, которую ей купили ещё в детстве; ей до сих пор нравилось разглядывать цветные рисунки зверей и птиц, которых которых она никогда не увидит в жизни. Когда она была маленькой, папа вечно дарил ей энциклопедии и атласы. Их красочные развороты рассказали ей о мире – от растений до звёзд, от древнейшей истории до вещей, изобретённых совсем недавно. Иногда Царевне казалось, что её книжные полки вмещают в себя всё, что только существует на свете, если только не больше…
Как-то раз она спросила у папы, почему ей нельзя покидать дворец, если за его стенами столько всего интересного. Тогда он сел рядом с ней, как всегда делал, когда хотел поговорить с ней о чём-то важном, и сказал:
– Девочка моя, мир очень непрост. В нём много интересного, это правда, но опасного, грустного и злого гораздо больше. Я могу тебя от него защитить. Здесь ты в безопасности, здесь у тебя есть и будет всё, чего ты захочешь, и, кроме того, так ты всегда будешь со мной. Тебе чего-то не хватает? Скажи, чего. Это поправимо.
Ей хватало всего. Она обняла его и поняла, что ей не нужен никакой глупый мир снаружи, если взамен им нужно будет расстаться.
С того момента и до сего дня папа дважды – раз в Айдун, раз в день её рождения – позволил дочери покинуть дворец, отпустив её кататься в закрытой карете. Царевна во все глаза глядела в маленькие окошки на город, беспорядочный, людный, шумный, и была страшно рада, что, в отличие от всех этих несчастных на улицах, ей не приходится жить вот так. Это, наверное, было очень сложно, раз уж от одного только взгляда со стороны у Царевны голова шла кругом…
Она вернулась к книгам, и долгое время ей было в них хорошо. Когда она выросла, на смену энциклопедиям пришли истории о достойных девушках и благородных мужчинах, о пороках и добродетелях, неизменно побеждающих в конце. Приключения на страницах раздвигали стены и сокращали время, которое мучительно тянулось, когда его было нечем заполнить… Вот только за все эти годы даже книги ужасно ей наскучили, хотя папа не забывал присылать новые. В последнее время у неё совсем не было охоты читать читать.
Летом можно было бы погулять в саду, разбитом специально для неё во внутреннем дворе. Он упоительно цвёл по весне, и Царевне было приятно, что этот сад принадлежит ей и только ей, что никому, кроме неё да садовника, нет хода под его тенистый полог, если она сама не позволит. Сейчас, ранней весной, деревья стояли полуодетыми, но летом их кроны казались отсюда, из окон верхнего этажа, то ли мягкой лужайкой, то ли зелёным озером, волнующимся от ветра. Царевна любила смотреть на сад, а ещё – на звёзды. После того, как в детстве ей показали карту звёздного неба, она узнавала их в ясные дни и радовалась им, как старым знакомым. Каждую ночь над дворцом горделиво вставало созвездие Аренарии, а вон там, правее и дальше, виднелось распластанное крыло Огнептицы…
Иногда Царевна так долго глядела на звёзды, что они являлись ей во сне. Ей снилось, что она встаёт ночью, открывает окно, чтобы подышать, и Огнептица вдруг слетает с небесного свода к ней на подоконник. Ослепительно светлая, сложив крылья, она склоняла голову Царевне на грудь – и та просыпалась, обожжённая жаром её пламенных перьев…
