— Это не тип, а орден! — закричал Сиберрас. — Орден за храбрость во второй мировой войне, которым награжден весь остров. Я про это написал сонет…
— Тоже по-итальянски? — полюбопытствовал Уигналл. — Чертовски мило с вашей стороны.
— Значит, к Дубль Кроссу[40] это не имеет отношения, — пробормотал Джеффри, наливая себе пятую или шестую порцию виски, — ну, к тому типу, что всегда кончал дважды? И уж коли мы заговорили о знаменитостях, не доводилось ли вам встречаться с Джо Плашем, человеком с бархатной…
— Я сказал, прекрати, Джеффри, — проскрежетал я, — прекрати немедленно.
— А как насчет Чанки, у которого яйца размером с ананасы?
— Никогда про такого не слышал, забавно, — соврал Уигналл.
— Мне эти имена ничего не говорят, — провозгласил Сиберрас.
— О Иисусе-велиале-вельзевуле, повелитель расстегнутых ширинок, где ваше чувство юмора, черт побери?!
Овингтон все улыбался, сжимая в зубах трубку. Жена его подошла к нам, лучась всеми морщинками: “Жрать подано, ребята”.
— Возьми это с собой, — сказал Овингтон Джеффри, указывая на недопитый стакан виски.
— Не стоит того, старина, — ответил Джеффри, приканчивая содержимое стакана. — А теперь ведите меня к дорогим винам.
— Сегодня у нас мальтийские вина, — заметил Овингтон. — Вы говорили, что хотели бы попробовать их, Доусон. Они в последнее время стали намного лучше.
Когда подали первую закуску — филе трески, Джеффри притих, увлеченный мальтийским вином. Во время второй закуски — авокадо, он успел нахамить каждому из сидящих за столом, но все, кроме меня и Сиберраса отнеслись к этому с юмором. Сперва он наехал на молодого Джона Овингтона по поводу его жизненной философии:
— Ну, мы же не можем все быть паразитами, черт возьми? Должен же быть кто-то, кто кормит паразитов, верно? Значит, это не для всех, значит должна быть паразитическая элита, и мир, черт побери, остается почти таким же, как и был, ничего не меняется, верно? То-то же!
Затем он обратился к подружке Джона в балахоне мамаши Хаббард, которую звали, кажется, Джейни:
— Вот эта тряпка, этот грязный засаленный муслин, неизбежно становится частью тебя, ей богу так, хотя такой девчонке как ты все прощается, даже если одна сиська больше другой.
Затем он стал разыгрывать пародию на знатока мальтийских вин:
— О, я точно могу сказать, что эта лоза со двора Гримы, а не Фенека, с северной стороны, оттуда, где обычно писает кот, страдающий диабетом. Не желаете ли отведать?
Сиберрасу он заявил, что мальтийский язык звучит так, как будто кого-то тошнит, и не удивительно, приятель. Он даже попытался изобразить это, что было неосмотрительно с его стороны. Поэту-лауреату он заявил, что тому следовало бы устроить для местных жителей и приезжих, если конечно найдутся желающие слушать, в чем он, черт побери, сомневается, публичное чтение Великих Непристойных Стихов вместо той чуши про обнюхивание девчачьих трусиков, которую он, наверняка, собирался бубнить.
Но тут он внезапно спал с лица. Все это заметили, но только Сиберрас отметил вслух:
— Да ты, что-то, позеленел, приятель! — воскликнул он. Он был не дурак, несмотря на свои сонеты и нежелание идти ко дну.
Присмиревший Джеффри молча встал и вышел из-за стола поспешно, но с достоинством.
— Ну, ты знаешь, куда идти, — сказал ему Овингтон вдогонку. — Затем, мне, хотя я не проронил не слова. — Ничего страшного, не беспокойтесь. Он — славный малый. Перетрудился, перевозбудился. Со всяким случается.
— Он нас ненавидит, — провозгласил Сиберрас, прожевывая кусок трески. — Мне это ясно. Он ненавидит Мальту и мальтийцев. Он считает, что мы — низшая раса, живущая на маленьком острове.
— Ну, насчет размеров острова он прав, — заметил Уигналл. — От этого факта никуда не денешься.
— Это не повод для презрения и ненависти. Наш остров — драгоценная жемчужина Средиземного моря.
— Прекрасно, замечательная цитата, — Уигналл доел свою порцию рыбы, затем внезапно обратился ко мне. — Когда же вы возвращаетесь домой?
Домой. Еще одно из этих проклятых берущих за душу слов. Пора тебе прекратить выходы в свет, подумал я про себя, с трудом сдерживая слезы. Пора старому хрену плакаться лишь в подушку. От жалости к самому себе.
— Сомневаюсь, что я вернусь когда-либо в Англию, — ответил я. — Разве только в гробу, прямо в крематорий. Хотя, возможно, я предпочту для этого Францию. Не знаю. Наверное, пора уж на что-то решиться.
— Вы прекрасно выглядите, — возразила мне Энн Овингтон, — кстати, о кремации. Как бы там наши свиные котлеты не сгорели.
Но тут пожилая служанка-мальтийка с усиками внесла блюдо с котлетами. Каждая котлета была украшена ломтиком ананаса. Энн находила это, наверное, бестактным.
— Чанки, а? — кивнул, улыбаясь мне Уигналл. — Не слыхал про такого.
— Похоже на каннибальское пиршество, — едва улыбнулся я.
Уигналл был в восторге. — Да, да, да. Это важно, ибо Великое Присутствие превращается на наших глазах в Великое Отсутствие. За исключением немногих, вроде меня. Это все потому, что наступает эра светского каннибализма.
Сиберрас смотрел, недоумевая, жуя котлету.
