— Читал стихи, в том числе и собственного сочинения. У Сары Лоренс. Потом была маленькая вечеринка. Впрочем, не столь уж и маленькая. Довольно затянувшаяся. У меня сложилось впечатление, что у нее все в порядке. — Но тут он чуть горестно кивнул.
— Не пьет без просыпу? — спросил я с стариковской прямотой, — не сидит на наркотиках? не ослепла?
— Мне показалось, что она в прекрасной форме. Ну, выпила немножко. Но весьма хороша. Я ей сказал, что собираюсь на Мальту. Она просила меня передать вам поздравления с днем рождения и так далее. Ну, когда придет время.
Уигналл поднял свой стакан и выпил за мое здоровье. Нет, он был вполне симпатичный. Поэт, конечно, но мне ли его судить?
Джеффри беседовал у столика с напитками с Овингтоном, поглощая третью порцию виски.
— Она, наверное, мне писала, — подумал я вслух. — Джеффри, у нас ведь не было времени разобрать последнюю почту?
В ответ он изобразил себя поверженным на канаты, довольно вульгарно. Я представил его Уигналлу и Сиберрасу, они ответили дружелюбными репликами. Затем Уигналл, медленно и тщательно артикулируя, обратился к Сиберрасу:
— Мистер Туми — не только один из самих выдающихся ныне живущих писателей Британского содружества, он еще и родственник покойного его святейшества папы Григория XVII.
Да уж, это был, воистину, день толстяка Карло.
— Я этого не знал, — ответил Сиберрас.
Большинство людей такое открытие приводило в благоговейный восторг, но Сиберрас умел сдерживать чувства.
— Я написал сонет о нем. Это — странная история и чудесная история. Он мне приснился и велел мне во сне написать сонет. И я его написал. — Он принялся его декламировать:
Мы с Уигналлом смущенно внимали, глазами изучая содержимое наших стаканов. Уигналл не намерен был спустить ему это: в конце концов, это он — поэт-лауреат.
— Очень глубоко, — вымолвил он, — это надо читать, я полагаю, внимательно изучая каждую строчку. Жаль, что вы его так быстро выпалили. Очень хороший сонет, правда.
— Да еще ведь, — воскликнул Сиберрас, — и чудо явления его во сне!
— Да, я понимаю. Это, в самом деле, замечательно.
Юный Овингтон и его подружка с нами не поздоровались. На ней был замызганный балахон до пят в стиле мамаши Хаббард[37], прямые распущенные соломенные волосы до плеч. Волосы же Джона Овингтона были перехвачены ремешком, украшенным цветными стекляшками.
Одет он был в нечто напоминающее наряд героя Фенимора Купера Натти Бампо[38], хотя мокасин на его длинных грязных ногах не имелось.
Наверное, вернулись домой на каникулы. Молодые люди уселись по-турецки на пол в дальнем углу и закурили один косяк на двоих. Джеффри начал строить глазки молодому человеку, но тот не проявил интереса. Джеффри обратился к Ральфу Овингтону:
— Не понимаю, как вы выносите это проклятое место. У меня от него просто мороз по коже.
В отсутствие дам он чувствовал себя раскованно.
— Есть места и похуже, — улыбнулся Овингтон, пыхнув трубкой. — Ко всякому месту можно при необходимости привыкнуть. Если уж никуда оттуда не деться, поневоле находишь там что-то хорошее. Наверное, проблемы начинаются тогда, когда появляется свобода выбора.
Он с улыбкой оглянулся на молодых людей, шептавшихся друг с другом, замкнутых в своем юношеском мирке. — Со свободой является неудовлетворенность. Я же никогда не был свободен.
— О, черт побери. Сейчас вы начнете плести тут про чувство долга и прочую чушь.
При слове “долг” глаза мои сразу же оказались на мокром месте, также как при слове “верность” и всех производных от него словах.
— У Уолта Уитмена[39], — заметил я Уигналлу, — есть строки, при которых у меня всякий раз набегают слезы. Что-то про неустрашимых капитанов и матросов, ушедших на дно, исполняя свой долг.
Как бы в подтверждение моих слов глаза мои увлажнились.
— Банальная реакция, — ответил Уигналл. — Эта фраза изобретена в Кембридже и носит характер насмешки. И напрасно, ибо без банальных реакций литература невозможна.
— Ушедшие на дно, — хихикнул Джеффри по моему адресу. — Старине Уолту все было известно про дно.
— Заткнись, Джеффри, — одернул я его, как школьный директор зарвавшегося мальчишку. — Понял? Заткнись.
— Извини, милый. Но признай — это несколько смешно: про дно и про исполнение долга. Брат милосердия Уолт. Чудесненько провел время в войну.
— Над этим нельзя смеяться! — воскликнул Сиберрас. — Мы исполнили свой долг. Мы не пошли ко дну. Мы не прятались от врагов, разве только в бомбоубежища во время налетов.
— Да, да, да, — сказал поэт-лауреат довольно печально, хотя я чувствовал себя куда хуже. — Мы все гордимся вами. Георгиевский крест и тому подобное. Мальтийцы — бравый народ.
— Что за тип этот… Джордж Кросс? — вопросил Джеффри.
