“Самым тяжким преступлением в этой книге является отсутствие даже малейшего намека на осуждение описанных в ней ужасных наклонностей. Все ее персонажи изображены привлекательными и достойными восхищения”.
Она закатила глаза.
— Там далее говорится, что пришли сорок свидетелей, но он отказался выслушать даже одного из них. А почему ты не в числе свидетелей, Кен?
— А какой смысл, если он все равно никого не желает слушать? — Она нахмурилась. — Прости. Меня просили. Многих писателей просили. Но я не мог осилить эту чертову книгу. Она так скверно написана. Ты ее читала?
— В студии лежал экземпляр. Я не знала, о чем она, а то бы прочла.
— Это о лесбиянстве.
— Теперь-то, знаю, глупый. А что они делают?
Я не мог сдержать улыбки. Она тот же вопрос задавала десять лет тому назад в лондонской гостиной похожей на эту, правда тогда про братьев, а не сестер-уклонисток.
— Да ничего особенного они не делают, просто любят друг друга. Никаких жгучих описаний куннилингуса и фаллоимитаторов, если ты этого ожидала.
— Почему в твоих устах все звучит столь холодно и отвратительно? — Помолчав, она сказала. — Есть одна дама по имени Ребекка Уэст[387]. Ты с нею знаком?
— Очень хорошая писательница. Она одно время была любовницей Г. Д. Уэллса. Это ее псевдоним, а не подлинное имя. Так зовут одну из героинь Ибсена. Она раньше была актрисой, знаешь ли. А что она говорит?
“Всякий, кто знает мисс Рэдклифф, хочет ее поддержать. Но очень трудно защищать “Колодец одиночества” по той простой причине, очень неудобной при нынешних обстоятельствах, что это не очень хорошая книга.”
— Я бы именно так и сказал. Но счел за лучшее не говорить ничего.
— А если бы какой-то мужчина написал плохую книгу о мужчинах, занимающихся этим, ты бы тоже промолчал?
— Единственной защитой перед законом является литературное достоинство произведения, которое, разумеется, ошибочно приравнивается к моральной ценности. Ну знаешь, как “Потерянный рай”, например. Мне представляется в корне неправильным делать вид, что книга хорошая, когда на самом деле это не так.
— Но дело ведь не в этом, верно? Дело в том, что люди должны иметь право писать, о чем им вздумается. Также, как люди могут ваять, что им вздумается. Предположим, что мне захочется изваять то, что ты в своей отвратительной холодной манере обозвал мужскими половыми органами…
— Сколько угодно до тех пор пока ты не выставишь это на всеобщее обозрение. Но, мне кажется, есть более подходящие для скульптуры объекты. Послушай, я не могу понять, почему очевидно беспомощных художников, таких как Рэдклифф Холл, почему их надо лицемерно выдавать за хороших только по той причине, что они, якобы, расширяют границы свободы самовыражения или, ты знаешь, что я имею в виду, демонстрируют всем, что предмет для самовыражения может быть выбран любой. Я не хочу ставить себя в ложное положение, и Ребекка Уэст также не хочет этого.
— Я думаю, что ты просто жалкий трус.
— Ортенс, ты не должна со мной так говорить.
— Потому что в суде тебя могут спросить: “Вы — гомосексуалист, мистер Туми, как и автор этой книги?”
— Они не посмеют задать такой вопрос. Такой вопрос даже не занесут в протокол. Сексуальность человека касается лишь его одного.
— У закона на этот счет другое мнение, и ты это прекрасно знаешь. Что бы ты сделал, если бы кто-нибудь написал блистательный шедевр о мужском гомосексуализме, а закон вмешался бы, назвал это ужасной мерзостью и тому подобное?
— Я бы поднял страшный шум за право публикации. И меня многие поддержали бы, независимо от их сексуальной ориентации. И поднялась бы такая волна возмущения в прессе и в парламенте, что закон о непристойности изменили бы.
— Но ты бы не объявил: “Я сам — гомосексуалист и я могу, как это, подтвердить или заявить, или еще как-то, что автор правдиво изобразил гомосексуальность”.
— При нынешнем состоянии общественного мнения — нет, не заявил бы.
— Потому что у тебя есть милая мещанская аудитория читателей, которую ты боишься потерять?
— Есть границы тому, чему мужчина, а если уж на то пошло, и женщина захочет себя подвергать.
— О Боже, это тошнотворно. Совершенно тошнотворно. Иисус Христос думал о границах?
— Иисус Христос был исключительной личностью во всех отношениях, Ортенс. Твой деверь Карло сказал бы, что ты богохульствуешь.
— К черту Карло, эту жирную свинью, разжиревшую еще больше в тучном Риме; жирный пожиратель спагетти. Я не вижу никакой разницы в отстаивании своего права заниматься любовью с кем хочется и борьбой за другие права.
— Какие права?
— Право называться Сыном Божьим, несущим Царство небесное всем остальным. Это тогда считалось богохульным и непристойным старыми евреями в этом, как его, гедроне, кажется.
— Синедрионе. Христос проповедал сверхестественное учение. Гомосексуализм же считается противоестественным.
— Пускай, все равно и то и другое против естества, что бы оно ни значило. Кен Туми, тебе уже под сорок и ты начинаешь впадать в самодовольство, черт возьми. Твое место на улицах Лондона, бороться за права противоестественных. — Она сама поняла комичность сказанного ею и улыбнулась.
