— Я написал книжку, ты же знаешь, коротенькую. Хотел опубликовать ее у Форда. Под псевдонимом, разумеется.
— Разумеется. Не имеешь права терять толстую самодовольную мещанскую аудиторию, так ведь? Налей мне еще.
Я встал и наполнил оба бокала из заиндевевшего кувшина, стоявшего на буфете.
— Важно произведение, а не имя. Она выйдет в следующем году в частном издательстве. По крайней мере, часть ее. Твои друзья Кросби…
— Они мне не друзья. Они меня не знают и я их не знаю.
— Ладно, не друзья. Но именно они это и сделают. Это начало. Это будет в печати, и судьи ничего с этим не смогут поделать. Так что, не смей упрекать меня в самодовольстве и мещанстве.
— Ну да, в развратном Париже все позволено. Но тут, в Лондоне ты не осмелишься публиковать это под своим именем.
— Мне никто не даст ни малейшего шанса на это. Пока не даст. Но придет время.
И, протянув ей наполненный смесью джина и вермута бокал, добавил, — вот прелюбодеяние, например. Ты бы стала защищать книгу, где воспеваются радости прелюбодейства?
Она взяла бокал и пригубила его.
— Прелюбодеяние, — ответила она, — это, всего лишь, спанье с тем, кто тебе не муж. Может быть и неправильно, но вполне естественно. А почему ты о нем заговорил? Что ты замыслил в своей холодной голове?
— Да ничего особенного. Просто спросил. Упоминание имени Кросби навеяло.
— Я тебе уже говорила, что не знаю никаких Кросби. Точнее, видела их в течении нескольких часов, они были безобразно пьяны. Ты, наверное, имел виду спросить, как у меня дела с Доменико. И я тебе отвечу, Кен Туми, что тебя это совершенно не касается.
— Извини. Обычное братское любопытство, не более. А у вас все в порядке? — чуть помедлив, спросил я. — В самом деле? Не считая его гнусного характера, который он оправдывает артистическим темпераментом, идиот проклятый, и его склонности бросаться с кулаками на собственную жену и трахать все, что движется.
Ортенс поджала губы и зло посмотрела на меня, держа бокал мартини с таким видом, что вот-вот выплеснет его мне в лицо. В нем уже немного оставалось, поэтому вместо этого она его допила. Затем встала и попыталась снова сама наполнить его. Я взял у нее бокал и налил ей и себе последние остатки мартини.
— Все браки одинаковы, — спокойным тоном произнесла она, — нужно только решить для себя, на что следует закрывать глаза.
— Ты имеешь в виду вас обоих?
— Я, — ледяным тоном ответила она, — была верной женой. Все последние пять лет я была целиком и полностью верной. Хранила супружескую верность, если тебе знакомо сие выражение.
— Но пять лет назад ты не была верной.
— И ты знаешь почему, хоть тебя это и не касается.
— Я понимаю. Бал искусств был не единственным прегрешением?
— Прегрешением, что ты имеешь в виду под прегрешением? Это было, как же это называется…
— Сатурналиями. Ритуальным распутством. Я понимаю. Но в иных случаях это было трезвым, сознательным актом, совершенным с полным сознанием ответственности?
— Ненавижу, когда ты говоришь в таком тоне, чертов ханжа, как будто судья или, черт побери, иезуит. Неважно, все это в прошлом.
— Доменико по-прежнему не подозревает о своем бесплодии?
— Как отвратительно это звучит в твоих устах. Разумеется нет, дурак этакий. Мы оба пришли к соглашению, что не хотим больше детей, и к черту жирного Карло. Он думает что я пользуюсь этой штукой.
— Ну и идиот твой Доменико.
— Кто бы он ни был, он мой муж. И довольно об этом. Заткнись и не смей обсуждать Доменико. Я тебе и так рассказала больше, чем следовало. Оставь нас в покое, пожалуйста. Я хочу обедать, а потом мы должны идти смотреть этот дурацкий фильм.
— Если не хочешь, можешь не идти. Да и мне необязательно.
— Не говори чепухи, я должна его увидеть. Чтобы убедиться насколько он плох.
— Откуда ты знаешь, что он плох?
— Книга ведь скверная, так ведь?
— Бедная девочка, окруженная посредственным искусством. Моими книгами, музыкой Доменико, — вздохнул я.
— Заткнись про Доменико.
