Фильм, третья по счету экранизация моей книги, называвшейся “Чахнущий в отчаянии”, был снят немецкой компанией УФА (Universum-Film-Aktiengesellschaft), самая безобидная из аббревиатур, которые вскоре станут очень характерными чертами языка Германского государства. Режиссером картины был Арнольд Фанк[388], а главную женскую роль играла Лени (Хелен Берта Амалия) Рифеншталь[389], будущая Эгерия Адольфа Гитлера. Фанк был помешан на горах и снял, иногда в сотрудничестве с Пабстом, большое количество горных фильмов. Лени Рифеншталь была талантливее как балерина, чем как актриса. Мой роман был о молодом человеке, влюбившемся в балерину, но отвергнутый ею; он едет в швейцарские Альпы, чтобы забыть о несчастной любви, катаясь на лыжах. Сюжет, конечно смехотворный, ибо балерина вдруг оказывается в Цюрихе со своей труппой, они встречаются, последние мольбы влюбленного, его прямо высказанное желание умереть, катаясь на лыжах в страшную метель. Она уступает, встревоженная его намерением, следует за ним и оказывается, что она прекрасная опытная горнолыжница. Метели, снежные лавины, любовь на обледеневшей скале, хэппиэнд. По-немецки фильм назывался “Bergensliebe”, “Гора любви”. Это был один из последних немых фильмов. Подъезжая в такси к Лейчестер-сквер, мы с Ортенс увидели афиши Эла Джолсона[390] в “Певце джаза”, намазанное черным гримом глупое лицо с распутными глазами, расширенными ноздрями и белогубой усмешкой. Кинематографические таперы пикетировали кинотеатр, где шел этот фильм, в котором почти не было слов, зато было очень много музыки. “Bergensliebe” уже в эпоху, когда нацисты взяли под контроль немецкое кино, был озвучен, что было нетрудно сделать: в нем тоже было немного текста. Для балетных эпизодов была нужна строго синхронная с хореографией музыка, а для горных сцен требовалось что-то в духе Вагнера, а не две пиликающие скрипки и расстроенное пианино, которые нам пришлось слушать на Лейчестер-сквер. “Гора любви” оказалась, как вынуждена была признать и Ортенс, не столь уж дурацким фильмом. Психологически он был довольно примитивен, но технически мастерски сделан, и некоторые вкрапления в китчевый сюжет элементов экспрессионизма создавали иллюзию намека на нечто иное, аллегорическое, скажем, на болезнь Веймарской республики. Грим был мертвенно белый, жестикуляция похожа на медленные движения поршней, метрдотель ресторана был похож на хмурого Вотана, был там и ночной кошмар в духе Фрица Ланга[391] с написанным готическими буквами словом SCHICKSAL[392] на стене комнаты в стиле модерн. В течение всего сеанса меня не покидало ощущение бедности музыкального сопровождения, нацисты его явно улучшили: танцы всегда сопровождались пиццикато Делиба, которое все время запаздывало и продолжалось по окончании танца; горные сцены сопровождались увертюрой “Сон в летнюю ночь”, а любовные сцены — “Salut d'Amour” Элгара. И тут я понял, конечно, где лежит музыкальная Schicksal Доменико. Как уговорить его принять ее? Давно пора.
По окончании сеанса Ортенс и я выпили бренди с содовой без льда в пабе на Лейчестер-сквер, лед в те времена в британских питейных заведениях считался экзотикой.
— Вот где лежит будущее Доменико. Писать музыку для звукового кино.
Она внимательно вгляделась в мое лицо, пытаясь увидеть саркастическую улыбку. Наверное, легкую усмешку в уголках губ она заметила, ибо ответила:
— Ну да, хочешь опустить его до уровня братьев Туми. Чтиво для продавщиц, монологи в мюзик-холле и музыка для киношек.
— Я смотрю дальше тебя, Ортенс, — ответил я, а может быть только хотел ответить, сейчас уже точно не помню. — Это — новое искусство в младенческом периоде. “Певец джаза” — это так, ерунда.
Мы видели его, хотя и не вместе, на Елисейских полях. Оркестровая партитура для него хорошо подходила к действию, но представляла собой попурри из популярных оперных мелодий, в основном из “Паяцев”, ничего оригинального. Несомненно, что в скором времени понадобится особая музыка, сочиненная специально для кино, пластичная, безымянная, скромный антураж к действию на экране. Бедняга Эрик Сати[393] создал то, что называется musique d'ameublement,[394] ничего не значащий фон для бесед за утренним шампанским. Гости замолчали и стали слушать музыку. Сати стал танцевать вокруг них, приговаривая “Parlez, parlez![395]” Этот всегда с иголочки одетый отец многих современных и будущих вещей не носил нижнего белья, а спальня в его мансарде была ужасно грязная.
— Для кино станут с радостью писать великие композиторы, вот увидишь. Гомон или Пате или еще кто-нибудь уже снимают первые французские звуковые фильмы. Надо вовлечь в это дело Доменико.
— Он начнет говорить об осквернении.
— Пора бы вам обоим перестать изображать из себя высоколобых. Художник должен служить настолько широкой аудитории, насколько это возможно. Что дурного в том, что делает Том? Он веселит публику. Да я бы что угодно отдал ради того, чтобы мои читатели смеялись.
— Меня твои книги смешат, — угрюмо ответила она.
