Семнадцатое октября, зал Гаро. Изысканная публика, пришедшая слушать в основном Альбера Пупона, но были там и Ортенс со мною, и Кончетта Кампанати, а также и Антейл, и Паунд, а также, почему-то, мисс Стайн[369] с мисс Токлас[370], пришедшие подбодрить и успокоить потеющего от волнения Доменико. Оркестр консерватории под управлением Габриэля Пьерне[371] (запомнившегося своим этюдом о маленьких фавнах) начал программу двумя ноктюрнами Дебюсси — “Облаками” и “Праздненствами”; “Сирены” не исполнялись, ибо для них требовался женский хор, что делало затруднительными репетиции и повышало стоимость билетов; затем под бурные аплодисменты вышел Пупон. Он был похож на зажиточного провинциального бакалейщика, любителя танцев: лысый, со старомодными моржовыми усами, с гвоздикой в петлице. В течение долгих двух минут он поправлял рояльный табурет, трещал пальцами, как будто задавая Пьерне нужный темп, затем выдал первые аккорды начального соло. Оркестр с машинным воем духовых, шипением цимбалов и звоном ксилофона и прочих ударных гремел, визжал и ревел одновременно пять различных тем в пяти различных тональностях, каждая из которых в отдельности была столь же заурядна, как и все остальные. Вот это и было фортепьянным концертом Доменико, первая его часть allegro con anima в политональном смысле вполне современная и, в то же время, странно старомодная с грубыми джазовыми вставками завывающих труб и тромбонов. Доменико смотрел и слушал в восторге, казалось он не верит собственным ушам: Господи, как же это гениально. Вторая часть фортепьянного соло сопровождалась приглушенными звуками разрозненных струнных, долженствующее изображать страдания храбрых, и напоминала мелодии блюза; я был уверен, что Доменико никогда не смог бы сбыть это творение Тин Пэн Элли[372] в Нью-Йорке. Развитие темы было коротким, ибо Доменико не умел развивать, а кода до ошеломления напоминала старый английский гимн “Вперед, Христово воинство”, хотя и сильно приперченный и приправленный уксусом разноголосицы. Медленная часть, кажется, содержала несколько пуччиниевских тем из “Бедных богачей”, но со смешными гротескными арабесками; Доменико явно стыдился старомодного лирико-романтического дара, хотя только им и обладал. Заключительная часть moto perpetuo состояла из фокусов и фейерверка, пукающих и взвизгивающих звуков, а фугато представляло из себя какую-то безвкусную пародию на контрапункт, в котором Доменико был явно слаб. Глухие удары, рев, мотив напоминающий “Прежние деньки” Шелтона Брукса[373], крещендо барабана, дисгармоничные глиссады черных и белых клавишей, диссонанс медных и деревянных духовых тремоландо, хроматическая гамма, сыгранная синхронным фортиссимо и, наконец, это кончилось. Восторги, аплодисменты (c'est de la musique moderne, mon pote[374]), Пупон благодарным жестом указывает на Доменико, сидящего в зале, тот вынужден встать, поклониться публике, потея от волнения, скромно усмехнуться и сесть. Мы все громко хлопали, не считая матери Доменико, которая лишь слегка похлопала правую ладонь тремя пальцами левой руки. Антракт. Во втором отделении игралась Седьмая симфония Бетховена. Друзья Доменико, не желая дать ему повод усомниться в их верности, не собирались оставаться ее слушать. Я должен снова повторить, что я не музыкальный критик и не мне судить о музыке. С другой стороны, я был убежден, что у Доменико есть будущее в музыке, но где именно оно находится тогда, в 1925 году было невозможно предположить.
— Ну вот, — сказал я Кончетте, наливая ей бренди с содовой у себя дома при мягком розовом свете торшера, — триумф Доменико состоялся. Вы тоже должны гордиться.
— Не насмешничайте, — ответила она. На ней было элегантное черное шерстяное платье от Уорта[375] и жемчужное ожерелье. — Пусть Доменико насмешничает. Он вам говорил о своих планах на будущее?
— Ничего он мне не говорил.
— Раффаэле завещал ему какие-то деньги. Он собирается на них жить какое-то время и сочинять реквием. В память о своем caro fratello[376]. Почему-то с негритянскими спиричуэлз. Dies irae[377] с полицейскими свистками и стуком чикагских пишущих машинок.
— Он вам говорил об этом?
— Он говорил, что в нем должны сочетаться экстравагантная современность с строгой традиционностью. Большой оркестр с саксофонами. Двойной хор с мальчиками на хорах. Ради всего святого, попробуйте отговорить его от всего этого.
— У Карло это лучше выйдет. В нем сочетаются все необходимые разновидности авторитета — духовный, семейный, артистический. И кулаки у него крепкие. Но не думаю, что нам стоит беспокоиться об этом. Доменико — не Верди. Энергичность этой сегодняшней его вещи показалась мне мнимой. Больше шума, чем направления.
— Жаль, что его так восторженно приняли. Особенно этот дикарь, как же его зовут, Антхилл?
— Джордж Антейл. Он называет себя хулиганом от музыки.
— И эта толстая еврейка. И ее своеобразная спутница. Боюсь я за бедняжку Ортенс сегодня ночью. Если она выкажет прохладцу, он пустит в ход кулаки.
