— Я прощаю вам вашу, э-э, метафору. Вы даже не представляете себе, что могут свершить любовь и поддержка доброй женщины. Вы должны молить о милости Божьей. У вас нет никакого права считать, что ваше настоящее, настоящее, настоящее неизменно и неисправимо. Милость Божья неисповедима. Вам ничего неизвестно о будущем. Вы еще очень молоды.
— Мне двадцать шесть.
— Вы еще очень молоды. Но достаточно зрелы, пожалуй, чтобы считаться безнадежно, безнадежно…
— Безнадежно запутавшимся для того, чтобы попасть в число редких исключений и выдающихся прецедентов, и тому подобного, — нетерпеливо закончил я. Прямо позади, над голым черепом отца Фробишера, пребывавшего в состоянии посленюхательной умиротворенности, висела тусклая репродукция микеланджеловского “Страшного суда”: Христос с мощными, как у борца, плечами, осуждающий на вечные муки всех не внявших мольбам его святой матери. Себя художник изобразил на переднем плане, среди спасенных, в виде шкуры, содранной со святого Варфоломея.
— А где пребывает Микеланджело? — спросил я. — В аду? У него ведь были интимные отношения с мужчинами, он даже страстные сонеты об этом писал. Бог сотворил его великим художником и гомосексуалистом. Он — один из тех, кто составляет славу церкви. Разве я не прав в том, что в прошлом церковь относилась к плотским грехам куда менее серьезно, даже с гуманным юмором? Я помню как один епископ, забыл его имя, как-то сказал, застав за греховным занятием мужчину с девушкой в майском саду, что если не Бог, то он простит их. Имея в виду, что Бог, наверняка, простит. Если Богу, вообще, есть до этого дело, в чем я сомневаюсь.
— Богу есть до этого дело, — громко произнес отец Фробишер. — Человек несет в себе чудо семени, зароненного Божьей десницей. Силу, рождающую души для царства Божия. Бессмысленное, развратное расточение семени есть грех Онана, и это касается псевдоэллинских игрищ ваших, ваших, ваших… Я никогда не слышал про этого епископа. К тому же, он говорил о мужчине и девушке. Вы должны преодолеть этот смертный грех. Вы никогда впредь не должны ему предаваться. Вы поняли меня?
— Я, — произнес я столь же громко, — много раз клялся его преодолеть. Я каждый месяц, а то и чаще, исповедался, каялся в нечистых мыслях и нечистых поступках. И всякий раз снова падал. Не может же это продолжаться бесконечно.
— Не может. Конечно, не может.
— Итак, я должен выбирать. Это нелегко. Вы, святой отец — католик с колыбели?
— Это не имеет значения. Но нет, не с колыбели, я — новообращенный. Ньюмен[54] тоже был новообращенным. Это не…
— Мой отец — тоже новообращенный. Он принял католичество, женясь на моей матери-француженке. Но с материнской стороны все мои предки на протяжении тысячи лет были ревностными католиками. Нет, ну бывали редкие случаи уклонения в катарство[55] или янсенизм[56], если это и вправду, считать уклонениями. Но сейчас я рискую тем, что могу разбить сердце матери, поскольку я не могу быть тем, кем Бог сотворил меня и, одновременно, верным сыном Церкви. Потому что, даже если я, подобно вам, посвящу себя безбрачию, в чем же будет состоять моя духовная награда? Я не принадлежу к вашей профессии, у меня нет к ней призвания. У меня есть иное призвание, по крайней мере, мне так кажется, но ему невозможно следовать, отгородившись, как монах, от плотской жизни. Так какого же Бога мне слушаться — Того, кто сотворил меня таким, как я есть, или того, чей голос профильтрован сквозь церковные эдикты?
— Нет никакой разницы, вы не должны так говорить, это совершенная, совершенная, совершенная…
Я посмотрел на него, усомнившись на секунду, полагая, что ослышался.
— … ересь, богохульство, — закончил он, беря в руки бутылку “Амонтильядо”.
Кончено, — произнес он таким же тоном, как на проповеди в Святую пятницу. — Мы живем в ужасное время. Тысячи, миллионы убитых на полях сражений в Европе, германская блокада, пытающаяся с помощью голода принудить нас сдаться. Мужчины, возвращающиеся домой искалеченными, безногими, с гниющими, сожженными газами легкими, слепыми, парализованными, физически обреченными на безбрачие. Кто вы такой, чтобы претендовать на духовное вознаграждение?
Я вздохнул и, не спрашивая дозволения, закурил сигарету “Голден Флэйк”. Он ведь и сам употреблял табак в куда более грязной манере.
Я выдыхал дым с таким же удовольствием как и он, когда нюхал табак. Одно вещество, лишь в разных формах.
— Придется мне от всего этого отказаться, — сказал я. — От веры, от милости, от спасения. Может быть, когда мне будет шестьдесят, если доживу, и пламя страсти угаснет, я к ним снова вернусь. Как это у Августина[57] — дай мне чистоты, но не сейчас.
— Сейчас не время для фривольных и циничных шуток. Вам грозит смертельная опасность.
— Я больше не верю в это, отец мой, — ответил я, хотя рука моя, державшая сигарету, задрожала. — Спасибо вам за то, что уделили мне время и помогли. Вы ведь, действительно, помогли.
— Я думаю, вам следует снова прийти ко мне. Через неделю. Помолиться и поразмышлять. Молитесь нашей Святой Богоматери о милости и чистоте. Она услышит.
