— Зачем же мне ее беспокоить, отец мой? Я бы еще понял, если бы речь шла о святом, который знает о подобного рода вещах. Есть такие? Или уж прямо Господу нашему, Он ведь, если правда то, на что намекает Ренан…[58]
— Я знаю, что вы собираетесь сказать. Не говорите этого. Я уже вижу, что вы идете по гибельному пути. Храни вас Бог. Вы, в вашей извращенной воле, сами отталкиваете милость Его. Вот как стремительно вы падаете. Постойте, мы вместе преклоним колена, мы сейчас же помолимся вместе.
Он встал со своего скрипучего кресла и указал на коврик у камина.
— Нет, отец мой. Слишком поздно. Или слишком рано. Это будет нелегко, уверяю вас. Я всегда буду испытывать… nostalgie, — вдруг произнес я на языке моей матери, хотя это слово имелось и в английском языке. Но я не могу вернуться домой. Не сейчас. Не скоро.
И, как можно скорее я вышел.
Все вышеизложенное нельзя понимать как буквальный отчет о происшедшем. Я не запомнил ни имени священника, ни сорта сигарет, которые я тогда курил, и курил ли вообще, да и за то, что он нюхал табак в той забегаловке на Фарм-стрит не могу поручиться. Но суть беседы передана верно. Я шел через Мэйфер[59], шатаясь, чувствуя, что ноги меня не слушаются, голова кружилась, как будто я только что вышел от врача, узнав о плохом прогнозе. На Беркли-стрит я увидел на стенде газету с броским заголовком: “Нивель[60] сменил Жоффра[61]”. Ну да, идет великая война, а я тут пытаюсь примирить свои сексуальные позывы с религиозной верой. Другой заголовок: “Ллойд Джордж[62] сформировал военный кабинет”. Я свернул на Пикадилли. Возле станции подземки “Грин парк” продавали букеты хризантем с остролистом. Играла шарманка. Дама средних лет, явно из богатых, затянутая в корсет и в шляпке с пышным плюмажем из перьев, посмотрела на меня осуждающе. Она видела стройного, веселого молодого человека в хорошем сером костюме и расстегнутом сером пальто, в характерной для богемы широкополой шляпе, заломленной на затылок наподобие ореола. Я купил вечернюю газету и спустился по лестнице на станцию подземки к поезду, следующему в сторону Бэронз Корт[63]. Трое солдат в увольнительной, подвыпившие, с расстегнутыми воротниками мундиров, нагнали меня, оттеснив к перилам. Один из них запел, двое других нестройно подхватили:
Возможно, это адресовано и мне. В поезде я развернул газету и прочел:
“Придя в квартиру, задержанный зажег газовый фонарь, сел на стул и затем совершил действия, о которых говорится в жалобе. Свидетель ничего не говорил, но неоднократно пытался убежать, но задержанный силой удерживал его в квартире. Задержанный поцеловал его, дал ему шиллинг и отвертку, сказав ему, что это подарок на память о нем.”
Эта заметка была о Нормане Дугласе из “Английского ревю”, где я иногда печатался. Дуглас, которому было под пятьдесят, значительную часть свободного от работы времени проводил, охотясь за мальчиками. На сей раз ему не повезло. Я не был столь легкомысленным педерастом, и никогда бы, как мне казалось, не попал в подобную историю. Тем не менее, меня передернуло. Я распрощался с горячо любящей меня матерью и выбрал холод, неопределенность, грех, отвращение нормальных и уважаемых людей, которые, правда, еще не успели выпустить свои острые когти.
