— А что, не похож на всегдашнего любящего мальчика, да? Да, что-то, настроения нет. Чувствую себя загнанным в угол. Ничего хорошего в жизни не происходит, не так ли?
— Любовь, Вэл, любовь. Попробуй этот сидр.
— От него пучит. Ладно, немного выпью. Ах, да, я ведь кое-что сочинил сегодня.
Он вынул листок из внутреннего кармана. — Послушай:
Ну, это, конечно, только черновик, надо будет кое-что подправить. — Он улыбнулся, не мне, а от удовольствия своим исполнением.
— Опять на Иисуса нападаешь, — заметил я. — Меня это не впечатлило. Тем более, что теперь это для меня ничего не значит. Я от всего отрекся сегодня. Пошел на Фарм-стрит и все выложил. Сделал выбор. Так что, твой подростковый атеизм меня больше не шокирует.
— Фергюс в книжной лавке рассказал мне, что в армии всех солдат делят по религиозной принадлежности: католиков — туда, англикан — сюда, а всякие экзотические секты — посредине. Ну, теперь мы оба — члены экзотической секты.
Он хихикнул. — И ради меня ты отрекся от Иисуса.
— Я отрекся от церкви потому, что не могу не жить в грехе. Если угодно, можешь считать, что я сделал это ради тебя.
— Очаровательно, старик. Весьма польщен. — Он ковырял вилкой в тарелке с рагу с хмурым видом избалованного мальчишки, что делало его смешным и некрасивым, но, в тоже время, желанным. — Боже, какая гадость. Почему бы нам не пойти куда-нибудь поесть? Заодно отметили бы присоединение к экзотической секте.
— Денег нет, Вэл. У меня всего два шиллинга и девять пенсов.
— Да, на это не разгуляешься.
— Ты же говорил, что умираешь с голоду. По-моему, это вполне съедобно. — Я попробовал немного рагу. — Голодающий немец за такое последние зубы отдаст.
— А зачем ему для этого месива зубы? — Он зачерпнул ложкой жидкую сероватую подливу и нарочно вылил ее на скатерть.
— Пожалуйста, не делай этого. Стирка стоит денег. Это глупо, наконец.
— Я, все равно, не верю, что немцы голодают. Я думаю, это все — официозное вранье. Проклятая война. Когда уж она кончится?
— В 1919. Или в 1921. Какая разница? Ты же, все равно, на нее не пойдешь.
— И ты не пойдешь. Ладно, я голоден, но не настолько, чтобы есть это месиво. Пойду-ка я домой. Скажу, что у меня разболелась грудь и меня отпустили. Мать чудную баранью ногу приготовила. Отец раздобыл где-то десятилетний виски в подарок мяснику на Рождество. А у писателей нет ничего в обмен, верно?
— У поэтов тоже.
— Кроме их жизней, кроме их жизней, кроме их жизней. Погибнешь на Сомме или Галлиполи — и твое имя навсегда войдет в поэтические анналы. Но я, скорее, продолжу традицию Китса[74]. Чахоточного поэта.
— Ты несешь чепуху. Могу предложить тебе хлеба с маргарином и джемом, если хочешь. И хорошего чаю. — Я, просительно положил свою руку на его. Он отдернул руку. — Что с тобой, Вэл?
— Я не знаю. Не лапай меня. Не люблю, когда меня лапают.
— Вэл, Вэл. — Я встал со стула и стал перед ним на колени. Я взял его вялые руки в свои и целовал их, снова и снова.
— Слюнтяй. Всего меня обмусолил.
— Ты что-то от меня скрываешь. Что-то случилось. Скажи.
— Я иду домой. — Он попытался встать, но я толкнул его обратно в кресло. — Нет. Не говори так. Не разбивай моего сердца.
— В тебе заговорил популярный романист. “И тогда он попытался обнять его, предварительно обслюнявив.” Нет, такое не годится для популярного романа. Пока еще нет. (Сказал ли он “пока еще нет”? Опасность воспоминаний заключается в том, что они кого угодно могут сделать пророком. Несколькими строчками выше я чуть было на написал “1918. Какое-то ноября”. Важно ли это?)
— Вэл, дорогой, будь честен со мной. Скажи мне, что случилось.
— Сядь. И не смей впредь становиться на колени.
— Иногда необходимо это делать. — Это было сказано грубо; причиной была нарастающая волна желания. Он не обратил на это внимание, но посмотрел на меня, брезгливо приподняв верхнюю губу. Я пошел к плите и поставил чайник, чтобы заварить чай. Кофе у меня не было.
— Ты хочешь только брать, ничего не отдавая взамен, — произнес Вэл.
— Я отдаю тебе свою любовь, свою преданность. Но, кажется, ты начинаешь желать чего-то большего.
— Не я. И не желаю. Мне надоело иметь лишь одного слушателя моих стихов.
— А-а. Понимаю. Ты из этого строишь преграду между нами. Я ведь пробовал пристроить их, тебе это известно. Я показывал тебе письма редакторов, отвергших их. Но они все говорят, что тебе следует продолжать писать.
— Вот, например, Джек Кеттеридж, приятель Эзры Паунда[75]. Он получил в подарок старую пишущую машинку. От щедрого любовника.
— Я бы тебе тоже подарил старую пишущую машинку, если бы она у меня была. Я что угодно тебе отдал бы.
