Барельеф, изображающий рождение, жизнь и смерть святого Амвросия, покровителя Милана, можно было увидеть в соборе Рождества святой Марии до тех пор пока преемник Карло его оттуда не убрал; он был установлен на стене, прилегающей к мраморному алтарю работы Мартино Басси[615], неподалеку от статуи святого Амвросия работы Джулио Чезаре Прокаччини[616]. Его следовало бы установить в церкви святого Амвросия, если миланцы вообще считали уместным современный монумент святому, но эта церковь всегда считалась почти автономным храмом, со своими собственными амвросианскими обрядами и канонами святого искусства, исключавшими всякий модерн и экзотику. Для этой работы Ортенс использовала мрамор, добытый в штате Нью-Йорк, по качеству своему почти не уступавший каррарскому и намного превосходящий качеством мрамор, добываемый в Сан-Пьетро. На этом барельефе она изобразила голову Амвросия-младенца с пчелами, роящимися возле его губ в знак небесной благодати; молодого Амвросия в тоге префекта Милана; обнаженного Амвросия, отрекающегося от своего богатства и срывающего с себя одежды; Амвросия в епископском облачении выше пояса, с голыми мускулистыми ногами и обнаженными гениталиями, проклинающего Ария; Амвросия, поднимающего каменную голову статуи Зевса, чтобы ее разбить, и проклинающего Аврелия Симмаха; обнаженного Амвросия на смертном одре, поющего гимн его собственного сочинения. Стиль был смесью Эрика Гилла[617] с Эпстайном[618] и не был оценен по достоинству итальянцами, очень возмущавшимися подчеркнуто изображенной мужественностью Амвросия. Его даже сравнивали с неприличным комиксом из газеты “Дейли Америкэн”, не хватало только пузырей с возмущенными междометиями; один из критиков обозвал его “Суперсвятым”. Карло решительно встал на его защиту, говоря, что это дань нового католического мира старому; а миланцам пора учится понимать смысл термина “католический”.
Я не пошел на освящение этой работы (за которую Ортенс заплатили пять тысяч долларов) 7 декабря. Вместо этого, написав Доменико возмущенное письмо по поводу изменений, внесенных им в мое либретто, в особенности, богохульного урезания финала, и потребовав, чтобы мое имя было удалено с афиш и программ, я полетел обратно в Танжер с пересадками в Риме и Мадриде. Я был разгневан, но гнев мой несколько поутих после чтения итальянских газет. Критик в газете “Коррьере делла сера” назвал оперу оскорблением кардинала, святого и истинно верующих, но извращение истинного жития святого еще можно было бы как-то принять, если бы музыка была пусть и не оригинальной, но хоть сколь-нибудь характерной. Туринская “Ла Стампа” назвала ее бродвейским мюзиклом без мотивов с намеком на вендетту внутри семейства Кампанати. “Иль Мессаджеро” назвал ее истинным богохульством, и не потому, что священная легенда цинично извращена, а потому, что благородный храм искусства осквернен чисто голливудской стряпней. С другой стороны, коммунистические газеты восхваляли работу как пощечину силам реакции, но о музыке они вообще ничего не писали.
Вернувшись в дом на калле Моцарт, я обнаружил, что Ральф все еще в Рабате. Али крайне почтительно заметил, что я забыл заплатить ему жалование в конце ноября: он понимает, что сеньор очень занят, он в этом нисколько не сомневается, о такой мелочи как жалование мог и забыть, но если сеньор будет настолько добр… — я извинился и пошел в местное отделение банка Марокко на рю Спиноза: после поездки наличности у меня не осталось. Там я выписал чек и отдал его клерку. Он вернулся озадаченный и извинился. Он сообщил мне, что на счету осталось всего несколько дирхамов, что я снял с баланса все деньги 5 декабря. Этого не может быть, я в этот день был в Лондоне. Он принес погашенный чек. Он был на сумму один миллион четыре тысячи двести пятьдесят дирхамов; число было именно то, какое он назвал; подпись стояла моя. Нет, не моя: Ральф ее искусно подделал; он и прежде демонстрировал этот талантик, подписывая моим именем оскорбительные письма к издателям якобы от моего имени.
— Mon secretaire? — спросил я. — Le monsieur americain?
— Oui, le monsieur negre.[619]
Он принес и другие чеки подписанные мной ранее для получения наличных, но никогда на столь крупную сумму. Я сохранял спокойствие в присутствии этих мелких банковских служащих, глядевших на меня с удивлением своими карими глазами. Я даже улыбнулся. Я тихим голосом клял свою рассеянность. Я дам телеграмму в Женеву и они сделают денежный перевод. Но мне нужны наличные сейчас.
— Bien sur, monsieur.[620]
