Конец сцены, но не акта. Публика ропщет во время интерлюдии экклезиастического контрапункта медных духовых. До меня впервые дошло, что я даже не посоветовался с наследниками Анатоля Франсуа Тибо, то есть Анатоля Франса, и не получил от них разрешения на сценическую адаптацию его произведения. Я даже содрогнулся при мысли о том, какой опасности я подвергаюсь с этой стороны. Хотя от рассказа мало что осталось. Когда снова подняли занавес, на сцене сменился декор и появились классические колонны, пальмы на заднике, стулья и трон для епископов, собравшихся на первый Никейский собор. Джанни Пелликани, глубокий римский бас, был Афанасием; партию еретика Ария, в реальной истории бывшего в то время стариком, исполнял молодой смазливый тенор Тито Судасасси. Николай в полном епископском облачении. На заднем плане скромный письмоводитель фра Марко. Судасасси соблазнительно провозглашает свою ересь. Сын не предвечен Отцу. Сын есть творение Отца, хотя и сильно превосходящее все прочие творения. Если же поведать миру, что Отец и Сын по сути одинаковы, тогда все начнут верить в двух Богов. “Homoousis, homoousis” — пели епископы, единосущность, единосущность. Наверняка все решат, что слишком много мужских ансамблей, подумал я. Необходим яркий свет женских голосов. Доменико, должно быть, тоже так думал, ибо теперь в собор ворвался хор матросских жен и любовниц, умоляющий Николая, своего рода христианского Посейдона, утихомирить бурные волны Средиземного моря: они завидели вдали направляющийся домой корабль, на котором их мужья и любимые тщетно борются с волнами, а корабль несет прямо на страшную скалу Макери. Прочь, женщины, прочь отсюда, мы тут заняты важным и святым делом; мы унимаем ересь, которая грозит погубить куда больше душ, чем какая-то скала. Николай соглашается, но чтобы окончить слушанья, он врывается в группу епископов, выносящих окончательное суждение против Ария и, воспламенясь, наносит ересиарху сокрушительный удар, отправляя его в нокдаун. Ужас и осуждение по случаю неподобающего епископу поведения. Фра Марко теперь своим пронзительным тенором вмешивается в конклав. Николай есть подлинный ересиарх: вот документы. Он провозгласил Венеру единственным истинным божеством, в сексуальном экстазе изрек он это. Николай не в силах отрицать этого. Слова застряли у него в горле, он задыхается, хрипит, падает на колени. Персты всех епископов в ужасе указуют на него. Голос Афанасия звучит громче других. Арий, очнувшийся после удара, встает и присоединяет свой соблазнительный тенор к общему хору. Снова появляются жены моряков, на сей раз в виде хора плакальщиц: слишком поздно, слишком поздно, корабль разбился и потонул. Николай всех оставил обиженными. Занавес. Конец первого акта. Длинный антракт.
Ну, в этой бурной сцене кое-что было мое, но гораздо больше там было Бевилаквы. Вот пусть Бевилаква и отдувается перед наследниками Анатоля Франса. Драматически это было не так уж и плохо, но музыка тянула разве что на лауреата Оскара. В верхнем баре я встретил Верна Клаппа.
— Ну, — сказал он, опрокинув в себя стопку неразбавленного джина “Босфорд”, — это, конечно, не Вагнер. И не Пуччини. И не Альбан Берг.
— Я заметил, что мое либретто переписано во многих местах. Прямо как в Голливуде.
— Вы увидите, — ответил он, — еще больше поправок во втором акте. Этот Бевилаква — тот еще фрукт. Вам следовало быть поблизости и следить за ним. Чтобы защитить свою собственность.
— У меня было много других дел.
— Да, я о них читал. В сегодняшнем “Дейли Америкэн”. О вас много пишут. Восходит заря справедливости для извращенцев. А что, из этого можно сделать хороший музыкальный сюжет.
Я услышал, как кто-то за моей спиной, вероятно, музыкальный критик произнес что-то вроде “banalita”. Я услышал женский голос, кричавший “bestemmia”[613].
— Я не вижу в программе Голоса Бога, — заметил я.
— Исполняется мужским хором, — туманно ответил Верн Клапп. Зазвенел звонок.
