Я вернулся домой, уплатил Али его жалование и дал ему денег на покупки. Затем я заглянул в комнату Ральфа. Вещей его не было, но никакой записки он не оставил. Нет нужды описывать охватившие меня чувства. Чувства, вообще, описывать труднее всего. Я кипел, я плавился, я горел от гнева как Полифем в “Ацисе и Галатее”. И тем не менее, этого следовало ожидать, это было естественным при наших отношениях, вообще при отношениях такого рода. Предчувствие этого было с самого начала. И все же я чувствовал себя уязвленным, ободранным, страшно обиженным. Все кончено, ну и пусть катится куда подальше, но забыть его я не мог. Терпкий запах его кожи впитался в мою; я видел его пальцы, бегающие по клавишам клавесина, его зубы со следами инжирного сока; я слышал богатые как цвет его кожи интонации его голоса.
Месяц я следил за почтой, надеясь получить слезливое письмо, где он жаловался, что застрял в Момбасе или на острове Альдабра, обиженный, отчаявшийся, умоляющий принять его обратно. Я не сомневался, что он в восточной Африке, которую он считал своим домом. Я тут, в Могадишо, это совершеннейший ад. Дорогой, обожаемый Кен, пожалуйста, прилетай в Арушу и забери меня обратно, я получил хороший урок. И затем в феврале, когда я уже начал привыкать к мысли о том, что могу без него обойтись, я получил письмо с напечатанным на конверте адресом, с крикливо пестрой маркой нового африканского государства, поверху которой стояло название “RUKWA” в форме короны над черным похожим на Муссолини профилем на фоне пестрой тропической растительности.
“Дорогой Кен, — прочел я, — я знаю, что кражу денег ты считаешь наименьшим из моих преступлений. Одним из твоих достоинств всегда было то, что ты не придавал деньгам большого значения. Если тебе нужны эти деньги, ты можешь получить их, хотя и придется пойти на некоторые уловки, ибо только что были введены суровые ограничения на законный вывоз денег из Руквы. Как ты мог заметить по официальной бумаге, на которой написано это письмо, я работаю в министерстве информации. В настоящее время официальным языком страны является английский, и он останется вторым официальным языком, когда язык рукваи подвергнется необходимой модернизации и станет официальным, что потребует длительного труда. Я знал, что мне следует приехать в Африку. Рэнди Фулдс тоже здесь, он занимает пост министра образования, но большую часть времени занимается писанием новой книги, которая станет, как он говорит, первым настоящим африканским романом. Главная задача заключается в полной африканизации. Я знаю, что ты не желаешь слышать о том, что нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц, но вот сердца некоторых азиатов разбить придется. Вся торговля в Тикунге, которая сейчас перестраивается в современный столичный город, с незапамятных времен сосредоточена в руках азиатов, но теперь придется провести ряд экспроприаций и принудительных репатриаций, и всего прочего. Это касается и белых, включая миссионеров, содержащих больницы, и технических советников, приглашенных Хоссаном Замболу, которого никто не оплакивает. Другим нашим лозунгом является мирное объединение, что означает работу с племенным образом мышления, как называет это босс, и внедрением в него идеи национального патриотизма. Никакого насилия, никаких полицейских методов. Мое скромное знание языка племени ома удивило босса и убедило его, что я настроен серьезно. У меня чертовски много работы. Но я счастлив, очень счастлив. Впервые в жизни. Ты бы меня, наверное, теперь и не узнал в моем красном домотканом наряде. Я подписываюсь как обычно, своим прежним именем, но я должен считать себя Касамом Экури. Веришь ли, но здесь существует имя Кентуми. Я им говорю, что есть только один Кен Туми.”
Было там и еще что-то, но немного. По мере того, как я читал, сердце мое опускалось все ниже и ниже. Мальчишеская наивность, политическое невежество, проклятый оптимизм. Он мне облегчил задачу вычеркнуть его из моего сознания. Ральфа больше не было. Был черный функционер нового государства, которое вскоре станет репрессивным. Он носил красный балахон и звали его Касам Экури. Я этого человека не знал.
В тот самый день, когда я получил это письмо, вышел тот ужасный номер “La Domenica Ambrosiana”[621], в котором под заголовком “Peccati Cardinali”[622] автором Массимо Фьорони было посвящено множество страниц развенчанию другого наивного человека, Карло Кампанати. Я этот номер смог прочесть только через две недели после его выхода. Я сидел, пригорюнившись за коктейлем в баре “Риф” и увидел итальянского туриста, зевавшего над журналом. На обложке была фотография Карло, застигнутого врасплох с бокалом чего-то похожего на кровь в руке, с тосканской сигарой во рту, дымившей как уличная решетка в Манхэттене. Я попросил его одолжить мне ненадолго журнал. Он ответил, что я могу его оставить себе, он его уже прочел. Но, указав на фотографию на обложке, он хищно оскалился и повернул кулак большим пальцем вниз. Хорошенькое предисловие к статье. Я прочел:
